Главы

Подписаться на эту рубрику по RSS

Тайны Андеры. Институт Рашилайи

НОВАЯ КНИГА

Дорогие читатели! Книга "Тайны Андеры. Институт Рашилайи" выложена полностью.

Приятного прочтения! Тайны Андеры, загадочный мир подпространства и древние истины ждут Вас!


Тайны Андеры

Аннотация

В мире Рох, где правят законы магии, жители считают жизнь человека священным таинством. Их медицина основывается на заклинаниях и лечебных травах. Родители Ромула – мальчика, поступившего в школу магического института Рашилайи, - попадают в аварию во время строительства в Подпространстве железной дороги, способной объединить четыре мира изученной плоскости. Чтобы спасти мать Ромула, отец вынужден нарушить законы планеты Рох, запрещающие сложные операции, и обратиться к таинственному мастеру ремесел, к сложной машине, оставленной тысячелетия назад вознесшейся расой номмо.

ЧИТАТЬ

Читать далее...

| Рубрики: Главы, НОВОСТИ | Обсудить

Тайны Андеры. Глава 2


Тайны Андеры

Оглавление

Глава вторая

Мало кто знал, что в действительности произошло в хижине мастера ремесел, но Августина действительно пошла на поправку после этого визита. В лагере относились к чудесному спасению с явной опаской, так что работу в Подпространстве пришлось закончить, вернувшись на родной Рох. Во всей этой кутерьме Мьюз и Августина совершенно забыли известить школьный совет, где учился их сын, что беда миновала. Так что маленькому Ромулу продолжали выражать соболезнования до тех пор, пока родители не спохватились и не связались с ним, чтобы успокоить. Впрочем, раньше они все равно не смогли бы этого сделать, так как связи из Подпространства с внешними мирами не было.

Магические кристаллы саддук обеспечивали передачу изображения и звука. Ромул смотрел на улыбающихся родителей и не понимал, почему плачет. Хотя, если быть честным, то улыбки Мьюза и Августины были фальшивыми. Чудесное спасение стоило им не только работы, но и спокойной жизни.

Читать далее...

| Рубрики: Главы | Обсудить

Демон. Глава 1.1


Демон

Скачать ознакомительный фрагмент

Скачать книгу

ОГЛАВЛЕНИЕ

Любовь не спасет нас от нашей судьбы.

Джим Моррисон

Вместо пролога

Демон с опаской оглядывался по сторонам. Он столько лет прожил на земле, неужели именно сегодня ему было суждено снова отправиться в преисподнюю? Где-то рядом в песочнице играли дети. Нет, только не сегодня! Он должен спастись. За спиной послышались приближающиеся шаги. Не рискнув обернуться, демон побежал через парк.

— Куда он делся? — завопил мужчина в строгом черном костюме.

Толстая женщина в лохмотьях, которую мужчина тащил за собой, крепко держа за руку, переводя дыхание указала на плотно растущие лиственные деревья.

— Ульяна! — продолжая бежать, демон позволил себе поток нелицеприятных высказываний в адрес этой женщины.

Ох уж эти люди! Никогда не знаешь, что они предпримут в следующую минуту. Еще каких-то тридцать лет назад она с трепетом отдавалась ему, а сегодня, когда он слаб как никогда, повернулась спиной. Нужно было убить ее еще тогда, но нет. Он же был игроком! Ему нравился риск. Юное тело манило предвкушением, обещая запретные забавы. Она готова была стерпеть все, лишь бы сбылось ее похотливое желание. Сколько шрамов он оставил на ее теле, сколько боли причинил ей! Но теперь игры кончились. Людской век слишком недолог, чтобы позволить им мыслить масштабно. Они даже Бога умудрились обвинить в создании этого несовершенного мира, чтобы снять со своих плеч груз ответственности. Вот и Ульяна, наигравшись вдоволь, почувствовала старость и решила искупить свою вину.

Демон перемахнул через небольшой фонтан, окатив собравшихся вокруг него людей снопом сверкающих на солнце брызг.

Глупая женщина! Она боится ада, но ад нужно еще заслужить…


Мужчина в черном костюме остановился возле фонтана. Недовольные люди, возмущались по поводу необъяснимого всплеска. Здесь парк заканчивался. Его территория была четко определена изгородью из аккуратно постриженного густого кустарника.

— Он побежал туда! — толстая женщина, борясь с одышкой, указала дрожащей рукой на эту изгородь.

Не отпуская ее, мужчина в костюме начал прокладывать себе дорогу через кустарник, топча и ломая его. Люди возле фонтана недовольно заворчали. Одна из веток хлестнула Ульяну по щеке, рассекая кожу. Вспышка боли напомнила ей о былых временах. Некогда стройное тело моментально отозвалось будоражащей сознание волной воспоминаний. Оно застонало, умоляя получить новую порцию боли. Ульяна подалась в сторону, позволяя колючим веткам расцарапать ей плечо. О, да! Этот демон был просто пропитан сладострастной болью. Даже сейчас, он все еще имел власть над ней. Каждый его шаг, каждое движение приносили желанные страдания. Теряя над собой контроль, Ульяна заметила среди кустарника натянутую колючую проволоку. Кусочки кожи с ее бедра покорно повисли на ржавых иголках. Вытекшая из разодранной раны кровь обожгла кожу. Вспыхнувшее внутри пламя, застлало глаза.

Продравшись сквозь живую изгородь, мужчина в костюме сильно дернул жирную женщину, увлекая за собой, едва не сломав ей руку. Новая боль заставила открыть глаза. Это было совсем не то, к чему приучил ее демон. Только он знал, как заставить страдать и желать, чтобы эти страдания не прекращались. Ульяна с ненавистью посмотрела на причинившего ей боль человека. Он не обратил внимания на этот взгляд. Все его внимание приковали хаотично разбросанные могильные кресты.

— Это что, кладбище? — растерянно спросил он. — Кладбище рядом с городским парком?

Ульяна была поражена не меньше его. Какую игру на этот раз придумал демон? Если это часть его плана, то она сильно недооценила его, если, конечно, провидение не властно и над исчадиями ада. Мужчина в костюме снова с силой потянул ее за руку, на этот раз Ульяна попыталась вырваться.

— Ну уж нет! Сегодня ты дойдешь до конца, — прохрипел мужчина.

Если демон и мог укрыться здесь, то, кроме старой часовни в изголовье разбросанных могил, ему оставались лишь фамильные склепы, наследники которых давно забыли об их существовании. Здесь, среди запахов разложившейся плоти, пыли и остановившегося времени мало кто будет чувствовать себя в безопасности, даже для демона это место забытой скорби покажется чужим.

— Где твой демон, ведьма? — Глаза мужчины в черном костюме вспыхнули гневом, когда Ульяна не ответила ему. — Говори!

Она молчала, лишь направленный на часовню взгляд выдавал ход ее мыслей. Ульяна снова ощутила жгучую боль в руке, за которую ее тянул мужчина в черном костюме. Потрескавшийся камень широких ступеней больно врезался в кожу, когда, споткнувшись об одну из них, она упала. Не обращая на это внимания, мужчина в костюме продолжал тянуть ее за собой, оставляя на поеденном временем камне шлейф алой крови.

Демон жадно втянул застоявшийся воздух. Он все еще помнил, как пахнет боль Ульяны. Запах ее крови невозможно было спутать. Такая теплая, такая непокорная… И почему людям позволено чувствовать так много, а демоны обречены на эти крохи? Может быть, за многообразие чувств человек и был лишен вечности, а им, демонам, было позволено накапливать опыт, приумножая его, вступая на дорогу длительных отношений с этими короткоживущими созданиями…

Демон понял, что дни его сочтены. Только чудо может помочь ему выйти из этой часовни.

Мужчина в костюме хищно озирался по сторонам. Осторожно ступая по запыленному полу, он продвигался вперед. Он знал, что демон где-то рядом, чувствовал его похотливое дыхание. Здесь, в этих стенах были только он и это исчадие ада…

Приближался момент истины…


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Тридцатью годами ранее.

В помещении, лишенном окон, было слишком темно, чтобы доверять своим глазам. В тяжелом застоявшемся воздухе витал запах параши и страха. В давящей на уши тишине было слышно, как кто-то проходит по коридору, да изредка открываются железные двери, такие же, как и та, что вела сюда, которая вскоре тоже должна будет открыться.

Судья шла по узкому коридору, зная, что нет лучшего места для того, чтобы сломать человека. Нужно загнать его в угол, свести с ума чувством безысходности, а затем добить, поместив сюда. Здесь ломались и более сильные, чем этот.

Судья остановилась возле железной двери. Сопровождавший ее охранник суетливо зазвенел ключами. Судья неодобрительно взглянула на его дрожащие руки. Чего он боялся? Этого места или же ее?

— Ты можешь идти, — сухо бросила она, испытывая отвращение к этому жалкому человеку в форме.

Он замялся, не решаясь оставить ее одну.

— Я сказала, ты можешь идти.

— Я буду в конце коридора, — выдавил из себя охранник.

— Мне все равно, где ты будешь.

Судья дождалась, когда он уйдет, и вошла в камеру.

— Здравствуй, Лесков, — сказала она заключенному.

Он неподвижно стоял в глубине камеры. Подавленный, сломленный, униженный — так, по крайней мере, хотелось думать судье.

— Ты проиграл, Лесков, — сказала она, упиваясь своим могуществом.

Как же ей хотелось, заставить его встать на колени, умолять, целовать ее ноги, а она прижала бы его голову к земле, втирая в его небритую щеку прилипшее к подошве сапога дерьмо. Но он не падал на колени, не умолял, он просто стоял, путая ее планы и заставляя гордиться его стойкостью.

— Ты ничтожество, Лесков, — сказала судья не столько ему, сколько самой себе. — Я сломала тебя, Лесков. — Забыв об опасности, она подошла к заключенному почти вплотную, чтобы он мог чувствовать, вдыхать ее запах. — Скажи мне, Лесков, ты еще помнишь, как пахнет свобода? — спросила судья, подходя ближе. — А величие? Ты чувствуешь мой запах? — прошептала она ему на ухо. — Надеюсь, ты еще не забыл его, Лесков. — Ее губы почти касались его шеи. Губы, которые произносили его имя так, словно это было ругательство. — Скажи мне, Лесков, каково это — стоять здесь, чувствовать мое дыхание, мою близость, вдыхать мой запах… А, Лесков? — Она с трудом поборола желание прикоснуться к нему рукой. — Теперь ты мой, Лесков. — Кончики ее пальцев скользнули по его одежде. — Только мой. — Едва различимый стон вырвался между ее губ. — Но знаешь что, Лесков? — Она отпрянула от него, старательно ища встречи с его взглядом и все еще тяжело дыша. — Ты мне больше не нужен, Лесков. Ты бесполезен. — Не желая смотреть на него снизу вверх, она сделала шаг назад. — Ты проиграл, Лесков, — ее голос стал неожиданно жестким. Она медленно отступала назад к двери, испытывая его терпение. — Ты ничтожен, Лесков. Ты… — судья замолчала. На какое-то мгновение ей показалось, что позади нее кто-то стоит.

— Считай это моим подарком тебе, Кира, — услышала она сухой голос Лескова.

Сверлящий затылок взгляд стал невыносим. Стараясь сохранить самообладание, судья медленно обернулась. Позади никого не было. Лившийся из коридора свет дрожал. Оставленный без внимания Лесков был молчалив и неподвижен, как и прежде.

— Ты мне противен, — сказала ему судья, пытаясь унять разыгравшееся воображение. — Я сломала тебя, ты просто боишься это признать. Я… — она вздрогнула и снова обернулась.

В камере определенно был кто-то еще, кто-то третий, кого она не могла видеть.

— Что за… — судья бросила на Лескова растерянный взгляд.

На его лица была улыбка — первая за последние месяцы. Но в этой улыбке не было света, добра, лишь только холод, месть.

Демон, преследовавший судью, позволил ей почувствовать свое дыхание — теплое, липкое, похотливое. «Да что же это такое?!» — едва не закричала она. Мрак камеры сгустился. Сгустились даже запахи. Бежать! Судья выскочила в коридор, на свет, надеясь, что здесь наваждение пройдет, но демон не собирался покидать ее.

Спотыкаясь и не переставая оглядываться, она прошла мимо охранника, даже не заметив его. «Наверх, на воздух, туда, где есть солнце и свет», — говорила себе судья, взбегая по железной лестнице…

Дождавшись, когда она уйдет, охранник с опаской выглянул в коридор. Тишина. Лишь только дверь в камеру открыта настежь. Сняв с пояса дубинку, он осторожно приблизился к ней. Лесков неподвижно стоял в глубине камеры. Теперь ему оставалось только ждать.

* * *


Демон не уходил, не покидал судью. Когда-то он уже сломал Лескова, заставив играть по своим правилам, теперь эта участь ждала Киру Демидовну Джанибекову.

— Кто ты? Чего тебе нужно? — шептала она, а затем в бессилии бросалась на стены. — Что со мной происходит?!

Ей казалось, что она сходит с ума. Кто-то наблюдал за ней, преследовал. Невидимый, незримый. Кто-то слышал каждое ее слово, видел каждый ее шаг.

— Оставь меня! Прошу, оставь, — взывала она к своему преследователю.

Но демон был неумолим. Он смотрел на нее, оценивал. Там, в темной камере, Петр Лесков поведал ему много историй об этой женщине. Но Лесков не знал и половины, не видел того, что видит демон. Видит внутри человека. И Кира Джанибекова, судья… Демон знал, что рано или поздно она станет безвольной марионеткой в его руках. С ней они сыграют не одну роль, дадут не одно представление. Неизъяснимый театр жизни пополнится новой куклой. Еще одна сложная жизнь, еще один персонаж…

— Не могу так больше, — тихо сказала судья.

Она не сдалась, нет. Она готова была бороться. Но как бороться с тем, кого не видишь, кто всегда рядом, наблюдает за тобой даже в туалете?

— Чертов извращенец! — прошептала судья, чувствуя, как начинает задыхаться от бессильного гнева.

Она сорвала с себя одежду и вышла на центр комнаты.

— Ты этого хочешь, да? — спросила она. — На, смотри, сколько влезет!

Но гнев прошел. Остался лишь стыд, словно тысячи глаз циничной толпы смотрят на нее с осуждением. И от этого не сбежать. Нет. Эти глаза будут преследовать ее всю жизнь. Судья упала на колени и заплакала: громко, надрывно. Ее сын заглянул в комнату. Он хотел спросить, все ли с ней в порядке, но запнулся на полуслове.

— Пошел вон! — заорала она, стыдливо прикрывая свою наготу.

Он спешно захлопнул дверь.

— Я просто хотел спросить, могу ли я сегодня взять машину?

— Нет, не можешь!

— Почему?

— Потому что НЕ МОЖЕШЬ! — голос судьи сорвался, и она зашлась кашлем, затем сжалась, съежилась, снова заплакала, но уже беззвучно, лишь вздрагивая всем телом и жадно хватая открытым ртом воздух.

Неужели этот кошмар никогда не закончится? Неужели безумие навсегда останется с ней? Судья с трудом сдержалась, чтобы не закричать. В бессильной злобе она вцепилась ногтями в мореные доски пола, стараясь расцарапать их. Из-под сломанных ногтей потекла кровь. Боль усилила отчаяние, стыд, забрала последние силы. Казалось, сил не осталось даже для слез.

— Умоляю, скажи, чего ты хочешь, — обратилась судья к своему незримому преследователю. — Я сделаю все что угодно. Клянусь. Только пусть это закончится.

Демон выждал несколько минут. Когда судья отчаялась получить ответ, склонился и шепотом, почти беззвучно, потребовал освободить Лескова.

* * *


Прокурор Давид Демидович Джанибеков открыл дверь. Судья кивнула ему и прошла в дом. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы вести разговор на пороге, перебрасываясь дежурными вежливостями.— Ты один? — коротко спросила судья.

Джанибеков кивнул, закрыл дверь и проводил сестру в гостиную.

— Я бы не отказалась выпить, — сказала она, суетливо оглядываясь по сторонам.

— Есть хороший коньяк.

— Пусть будет коньяк.

Судья взяла предложенную рюмку.

— Что с твоими руками? — спросил Джанибеков, увидев забинтованные пальцы.

— Ничего страшного. Несчастный случай.

Демон коснулся ее руки. Она вздрогнула, расплескав оставшийся в рюмке коньяк.

— Что происходит, Кира? — Давид тревожно заглянул сестре в глаза.

— Скажи ему, скажи ему, скажи ему… — зашептал ей демон.

— Дело Лескова, — выдавила из себя она. — Ты не должен давать ему ход.

— Не должен? Есть что-то, о чем я не знаю? — Джанибеков увидел, как сестра безвольно опустила голову. — Кира? — Он пересел на диван к ней. — Если ты хочешь, чтобы я сделал это, ты должна предоставить мне нечто большее, чем просто просьбу.

— Я не могу, — она до крови прикусила губу. — Просто дай ему время, прошу тебя.

— Мне нужны факты.

— Дай ему еще один шанс.

Взгляд демона вгрызался в ее затылок нетерпением.

— Кира…

— Дай ему шанс! — заверещала судья, теряя самообладание.

Желая скрыть слезы, она уткнулась брату в плечо. Он обнял ее, чувствуя, как содрогается ее тело.

— Прошу тебя, — захлебываясь рыданиями шептала она. — Отпусти его. Пожалуйста.

Прокурор молчал.

— Да как же ты не понимаешь?! Я же… Он… — Судья отпрянула от брата, устремляя на него молящий взгляд заплаканных глаз. — Пожалуйста, Давид, освободи его.

Джанибеков долго смотрел на сестру, затем осторожно кивнул.

— Я придержу дело, — пообещал он. — У него будет месяц, может, чуть больше.

— Спасибо, — трясущимися руками судья начала вытирать лицо. — Спасибо тебе, Давид, — нахлынувшая благодарность, заставила ее снова броситься ему на шею.

Демон отвернулся, позволив ей успокоиться.

* * *


— Теперь домой, — твердила себе Кира Джанибекова, – принять ванну, лечь спать, забыть о пережитых унижениях…

Перед глазами возник образ Лескова. Нет, теперь уже ничто не забудется. Минутная слабость клеймом ляжет на ее репутацию. Освободить преступника! Да что на нее вообще нашло? Нужно вернуться к брату и попросить забыть о вечернем разговоре.

Судья свернула к обочине, остановилась, пытаясь собраться с мыслями.

— Кажется, у нас был договор, — напомнил демон. Она вздрогнула, попыталась притвориться, что ничего не слышит. — Не думай, что это наваждение. Это реальность: сейчас, здесь, с тобой.

Судья молчала. Лишь побледнели костяшки ее пальцев, которыми она вцепилась в руль. Молчал и демон. Молчал, пока судья снова не начала верить, что все случившееся с ней, было игрой воображения. Тогда голос демона снова ворвался в ее сознание. И он уже не пугал. Нет. Он причинял боль. Дикую, нестерпимую боль безумия. Судья заметалась по машине, пытаясь скрыться от этого голоса.

— Я не стану нарушать договор. Не стану. Не стану! — закричала она, но голос демона не стих. Наоборот, стал громче, пронзительнее. — Его отпустят! Клянусь, отпустят! — голос судьи сорвался, но вместе с этим стих и голос демона. — Лесков выйдет на свободу, выйдет, — она включила зажигание. — Клянусь, выйдет.

Сводивший с ума голос не возвращался, но у демона был новый план. Какое-то время он ждал, слушая, как судья суеверно шепчет свои клятвы, затем потребовал отправиться в тюрьму и лично сообщить Лескову о том, что он свободен.

* * *


Охранник с трудом узнал в заплаканной и растрепанной женщине судью Киру Демидовну Джанибекову. Странно, но сейчас, в таком виде, она пугала его еще больше прежнего. Он не знал о демоне, не мог видеть его рядом с судьей, но существо, снующее возле ног охранника, существо мира теней, видело демона, боялось. Оно пугливо пряталось за ноги своего хозяина, передавая ему свой страх. Азоль и все его сородичи были слишком примитивны, неся в своей природе первичные человеческие инстинкты, извращенные разумом своих владельцев. Демон знал это и презирал их. И его презрение передавалось судье. Презрение к хозяину азоля.

Судья остановилась позади охранника. Руки у него тряслись, когда он подбирал нужный ключ.

— Это не займет много времени, — сказала не столько ему, сколько самой себе судья.

Дверь открылась. Кира заставила себя войти в камеру. Заключенный ждал, стоя у дальней стены. На мгновение ей показалось, что он знает, почему она здесь, знает обо всем, что с ней недавно случилось.

— Скажи ему, — поторопил ее демон.

— Завтра ты выйдешь на свободу, — сказала Лескову судья. — Прокурор даст тебе месяц. Большего я сделать для тебя не могу.

— Можешь, — шепнул ей на ухо демон. — Извинись перед ним.

— Что? — растерялась судья.

— Что? Что? Что? — застучало у нее в висках, напоминая о недавнем приступе.

Она обернулась и уставилась на охранника, словно это он был причиной всех ее бед.

— Ну же! — поторопил демон куклу, воля которой уже была сломлена.

— Прости меня, Лесков, — тихо сказала судья. — Прости за все, что я сделала тебе.

Глава вторая



| Рубрики: Главы | Обсудить

Город мечты. Главы 1-3

Город мечты

Скачать ознакомительный фрагмент

Здесь, может быть, удастся учинить

Нам кое-что: огнём пекельным сжечь

Мир новозданный или завладеть

Им нераздельно, жителей изгнав

Бессильных, как с Небес изгнали нас.

Джон Милтон «Потерянный рай»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Елизавете Викторовне Маслаковой было около пятидесяти, но выглядела она лет на сорок, радуя глаз простой и открытой привлекательностью. Таких женщин муж¬чины не считают красавицами, но при каждом удобном случае стараются сделать компле¬мент. В молодости Елизавета Викторовна была дружелюбным и открытым человеком, благодаря чему имела успех у противоположного пола. В январе две тысячи двадцать пятого года она соединила свою судьбу с Аркадием Юрьевичем Маслаковым – неизвестным в то время инженером, только что закончившим так же, как и она, институт.

Вскоре у Аркадия и Елизаветы появилась дочь. Ма¬лышку назвали Ксения. Этот милый и спокойный ребенок ничуть не помешал служебному росту родителей, дела которых медленно, но верно шли в гору. Когда дочери ис¬полнилось десять, они уже были владельцами небольшой, но достаточно стабильной ком¬пании «Строительные технологии Маслакова», сделавшей ставку на новые технологии в сфере строительства и строительных материалов.

Инженерный отдел возглавил Аркадий Юрьевич, роль управляющего взяла на себя Елизавета Викторовна. Маленькая Ксения оказалась всеми забытая. Мать постоянно находилась на конференциях, отец не выходил из лаборатории, делая все новые и новые открытия.

В 2037 году одно из таких открытий совершило настоящий переворот в сфере строительства. Сначала это был просто робкий шаг, но спустя два года о жид¬ком стекле, способном заменить блочные конструкции новых домов, заговорили всерьез. По прочности оно не уступало железу, а по простоте использования заняло лиди¬рующую позицию.

Несмотря на то, что цены на него были намного выше, чем на классические материалы, все больше и больше людей делало выбор в пользу жидкого стекла. Происходило это благодаря специальным конструкциям, входившим в комплект поставки. Скорость строительства и затраты сокращались в десятки раз. Достаточно установить легкий каркас, залить его полости жидким стеклом - и меньше чем через две недели можно справлять новоселье.

Взлет компании «Строительные технологии Маслакова» превзошел самые смелые ожидания. Из небольшой фирмы она превратилась в огромного экономического монстра. По всему миру начинали возвышаться переливающиеся в солнечных лучах стеклянные замки, рядом с которыми неуклюже сутулились старинные железобетонные конструкции. Пресса начала поговаривать о строительстве первого стеклянного города.

Около трех лет понадобилось Маслаковым, чтобы возвести подобный город. В какой-то период строительства компания находилась на грани краха, ибо проект был действительно невероятен по степени размаха. Мир с интересом наблюдал за этой авантюрой, но, когда строительство было закончено, люди, затаив дыхание, воззрились на его результат.

Город Мечты – так окрестила пресса стеклянного монстра, построенного в сорок шестой финансовой зоне. Казино, бассейны, биржи, магазины, образовательные учреждения, гостиницы, театры, жилые дома, рестораны, спорткомплексы – все было создано из сверхпрочного стекла. Лучи солнца, отражаясь от темно-голубых стен, переливались многообразием бликов. Своеобразный поток света, наполняющий сердца стремлением к совершенству.

Жизнь Города Мечты началась сразу после грандиозного праздника. Все до единой квартиры в нем были проданы еще до начала строительства, и теперь счастливые обладатели, не перестававшие верить в явь этой мечты, с гордостью заселяли принадлежащие им помещения.

Не прошло и трех месяцев, как в школах зазвенели первые звонки, а в ночных казино загремела монета игральных автоматов. Туристы нескончаемым потоком потянулись в этот центр нового мира. Цены на жилье в Городе Мечты поползли вверх. Строились новые дома, но желающих приобрести квартиру становилось все больше и больше.

Популярность сорок шестой экономической зоны, на которые был поделен мир, с трудом избежавший в двадцатых годах двадцать первого века Третьей мировой войны, поползла в гору. Немаловажную роль в росте города сыграли нейронные сети, сначала заменившие вышки мобильной связи, а затем расширившие свой потенциал за счет наночипов, интегрируемых людям, что позволяло системам связи взаимодействовать напрямую с мозгом человека и вывело, благодаря множеству социальных функций новых сетей, передачу информации на новый уровень – стало можно не только получать мгновенный доступ к архивам и базам данных в любое время, но и пользоваться универсальными переводчиками, стиравшими языковые барьеры.

Вначале нейронные генераторы считались диковинкой, а их установка и обслуживание стоили так дорого, что было решено, в рамках эксперимента, установить генераторы только в крупных библиотеках мегаполисов, но проект стал настолько популярным, что вскоре просочился в общественные центры и элитные кондоминиумы, сделав первый шаг к мировой популяризации.

К началу строительства Города Мечты нейронные генераторы покрывали более пятидесяти процентов территорий финансовых секторов первой двадцатки. Вакцинация наночипов проводилась повсеместно, давно став не только способом подключиться к нейронным сетям, но также идентификационной картой человека, заменив удостоверения личности.

Головной офис компании, занимавшейся разработкой нейронных сетей, находился в Токио, входившем в шестнадцатый финансовый сектор. Маркетинговый отдел разработок и планирования возглавляла дочь организатора проекта по имени Куника Васаки, понимавшая, что глобальное распространение нейронных генераторов – это несомненный прорыв, но жизнь не стоит на месте, и нужно развиваться, совершенствуя технологии.

Связавшись с представителями компании «Строительные технологии Маслакова», Куника Васаки предложила им присоединиться к экспериментальному проекту, установив в строящемся городе нейронные генераторы нового образца, способные передавать подключенным к системе людям не только информационные блоки, но и образы, интегрированные с городскую систему координат. В качестве бонуса Куника Васаки предлагала бесплатно перебросить на проект группу дизайнеров, занимавшихся интеграцией нейронных образов в материальный мир. Для токийской фирмы это было хорошей рекламой, а для Маслаковых – еще одним из способов завлечь туристов в будущем и потенциальных спонсоров в настоящем, разрушая миф о несостоятельности финансовых секторов, не входящих в первую двадцатку.

С того дня стеклянный город превратился не только в центр инженерной мысли в области строительных технологий и жизнеустройства, но и в небольшой электронный оазис, перехватив, благодаря союзу с центром Куники Васаки, пальму первенства у собрата из третьего финансового сектора, расположенного на берегу Тихого океана, переманивая за счет современных нейронных генераторов молодых разработчиков и перспективные высокотехнологичные компании, не желавшие отставать от веяний моды, понимая, что будущее за нейронными сетями.

Бесконечные маркетинговые акции и пиар-компании застройщиков охватывали весь поделенный на финансовые сектора мир, превращая стеклянный город в живую легенду, воздвигнутую в зоне влажных субтропиков и защищенную горами от северных ветров. Официально стеклянный город назывался Азов-Сити, в честь канувшего в небытие проекта эры до разделения мира на финансовые зоны, но СМИ застолбили за чудом инженерной мысли неофициальное название Города Мечты, с гордостью встретившего в две тысячи пятидесятом году своего миллионного жителя.

Владельцы компании «Строительные технологии Маслакова» лично поздравили Джима Отиса. Для двадцатитрехлетнего парня это был самый настоящий звездный час. Телепрограммы и журналы пестрели его изображениями. Миллионный житель! Но вскоре забылось и это. Шум вокруг Города Мечты начал стихать. Жизнь вошла в привычный размеренный ритм. Джим Отис стал рядовым жителем фешенебельного города, и только Ксения Маслакова продолжала хранить его фотографии в ящике своего стола. Это было как наваждение, от которого она не могла избавиться.

Что касается Джима, то он даже не заметил скромницу, сидевшую рядом с Елизаветой Викторовной Маслаковой на пресс-конференции. Он пытался начать здесь то, зачем приехал, – стать музыкантом. «Город-мечта, – думал Джим. – Моя мечта, мой город!» Но уже через пару месяцев с грустью вспоминал свои звездные пять минут в роли миллионного жителя. Разочарование снова сжало сердце. «Быть мелким музыкантом в каком-нибудь клубе – вот моя судьба! И неважно, в каком финансовом секторе я буду жить», – понимал Джим, вспоминая Маслаковых и завидуя их величию. Тогда он и представить не мог, что очень скоро судьба поставит его на одну ступень с ними…

***

– Я все понимаю, – Джим пожал плечами и в очередной раз украдкой взглянул на Елизавету Викторовну Маслакова.

Встреча продолжалась четверть часа, но им так и не удалось прийти к какому-либо решению. И дело было вовсе не в том, что универсальный нейронный переводчик работал с ошибками, – нет, современные технологии сводили погрешности к минимуму. Как считал Джим, виной всему был деловой тон Елизаветы Викторовны, подчеркивавшей официальность данной встречи. Да что там тон - все в этом офисе дышало официальностью! Официальностью и модерном. Стеклянная мебель, стеклянные стены, даже пол – и тот из стекла: прозрачный для главного руководства и матовый для копошащихся внизу сотрудников империи. Джим долго не мог привыкнуть к этому. Поначалу ему казалось, что он стоит на воздухе, потом он просто испытывал дискомфорт, но в конце концов свыкся. Теперь весь этот модерн в офисе Маслаковой казался ему безвкусицей.

– Понимаешь, Джим, мы с Аркадием Юрьевичем считаем, что тебе нужно определиться, – сказала она. – Особенно сейчас, – на лбу Елизаветы Викторовны появились морщины, – когда ты и Ксения… – она сильно нахмурила брови, но затем мягко улыбнулась. – Особенно сейчас, когда вы собрались сделать меня бабушкой.

Джим выдавил из себя жалкое подобие улыбки, смутился, опустил глаза и начал изучать свои ногти. Десять секунд. Минута.

– Джим! – потеряла терпение Елизавета Викторовна.

– Да? – он продолжал рассматривать ногти, представляя, как пальцы плавно ложатся на черно-белые клавиши пианино.

– Мы с Аркадием Юрьевичем решили, что ты мог бы начать учиться и одновременно работать в нашей фирме.

Маслакова не отрываясь смотрела на будущего зятя, не зная, как расценить его молчание: то ли как пренебрежение, то ли как скромность. К сожалению, ни того, ни другого она никогда не замечала за Джимом, поэтому даже рассердиться на него за это не могла.

– Джим!

– Гм? – он по-прежнему не поднимал глаз.

– Я с тобой разговариваю! – Она увидела, что он кивнул, и продолжила: – Что ты скажешь, если я предложу тебе поработать управляющим отдела сбыта? В твоем ведомстве будет находиться только один город нашего финансового сектора. Работы не так много, как можно подумать, зато она требует больших навыков и таланта. Некоторые всю жизнь работают в надежде занять это место, ты же начнешь сразу с него. Если хорошо себя зарекомендуешь, то, обещаю, долго ты там не задержишься. У нас много вакансий, требующих молодых и талантливых людей.

– А как же музыка? – спросил Джим.

– Музыка? – Маслакова заставила себя сдержать улыбку. – Видишь ли, Джим, – начала осторожно она, – тебе уже третий десяток, а ты так и не определился в этой жизни. Мы с мужем ни в коем случае не оспариваем право выбора дочери, но мы хотим ей благополучия, а играя в небольших барах, ты далеко не уйдешь. Здесь же у тебя будет возможность подняться так высоко, как этого захочешь ты.

– Я бы мог записать свой первый альбом, – неуверенно произнес Джим.

– Почему же ты до сих пор не сделал этого?

За долгие годы у Маслаковой выработалась безупречная тактика ведения переговоров, и неважно, кто сидит на другой стороне стола - деловой клиент или близкий родственник, – ко всем применяется стандартный набор правил. Джим суетливо начал оглядываться по сторонам, словно надеясь отыскать ответ у сине-голубых стен. Сколько раз он брался за работу и сколько раз бросал это занятие! Стоило первым нотам лечь на белый лист бумаги, как в голове звучала вся композиция. Джим садился и начинал играть. Он слышал поток звуков, рожденных его руками, и сердце восторженно замирало. Но стоило кому-нибудь войти, и Джим понимал, что это всего лишь грезы.

«Почему я не записал свой первый альбом?» – спросил себя Джим, понимая, что всегда знал ответ.

Еще мальчишкой он сам записал свою первую песню, но так никому и не показал. Джим всегда боялся, что его не поймут. Боялся в десять лет, что его похвалят и скажут, что когда подрастет, то, может быть, станет хорошим музыкантом. Боялся и сейчас. Ночные бары были не так уж и плохи, если подумать. Там он мог импровизировать и видеть, что люди прекращают разговаривать, прислушиваясь к его музыке, но потом ночь подходила к концу, все расходились по домам, и на утро никто о нем не вспоминал.

– Мне надо подумать, – рассеянно сказал Джим.

– Подумать о чем? – Маслакова нанесла один сокрушительный удар и не собиралась давать время для того, чтобы он мог опомниться.

– Ну-у… – Джим снова сосредоточился на своих ногтях. – Я должен решить, что для меня важнее. Это все-таки моя жизнь.

– Ты прав, – Елизавета Викторовна знала, кто окажется победителем. – Только теперь это еще жизнь Ксюши и вашего пока не родившегося ребенка.

Джим несколько минут молчал, о чем-то сосредоточенно думая. Маслакова не мешала ему – пусть думает, что принимает решение самостоятельно.

– Ладно, – наконец вымучил он, – давайте сделаем так, как будет правильно.

– Что ты имеешь в виду, Джим?

Он поднял на тещу синие глаза и улыбнулся. Кто мог сейчас с уверенностью сказать, что он проиграл? Для Джима это была очередная забава, которую необязательно воспринимать всерьез.

– Когда я смогу приступить к работе? – спросил он.

Елизавета Викторовна растерянно заморгала. Ей показалось, что спутник дочери не понимает всей серьезности предложенной ему работы.

– Это не так просто, как тебе кажется, Джим, – начала неуверенно объяснять она. – Понимаешь, эта работа требует огромной самоотдачи, терпения и навыков. Я считаю, что будет лучше, если ты сначала наберешься опыта, а потом возглавишь отдел. Тимофей Александрович Макаров ожидал повышения на следующей неделе, но, думаю, он не будет возражать, чтобы ввести тебя в курс, задержавшись на старом месте на месяц-другой. Ты сможешь присмотреться и многому научиться у него. Тимофей Александрович очень талантливый человек. За десять лет, что он управлял этим отделом, прибыли всегда были стабильны.

Джим согласно кивнул и поднялся на ноги.

– Хорошо, Елизавета Викторовна.

– Хорошо? – Маслакова окончательно сбилась с толку. – Послушай, Джим, я не хочу, чтобы ты думал, будто тебя кто-то подтолкнул к этому решению…

– Да нет, все нормально, – он снова улыбнулся. – Я же скоро действительно стану отцом, так что нужно пытаться твердо встать на ноги.

– Я рада за тебя, – слова эти были искренними, но произнесла их Маслакова осторожно.

– Да. Спасибо. Спасибо за все, Елизавета Викторовна. Еще увидимся. До свидания.

Продолжая улыбаться, Джим направился к выходу. Под ногами было стекло, над головой стекло, по бокам стекло… Джим брезгливо передернул плечами. Стеклянная клетка – все это здание, весь этот город…

***

Он вышел на улицу. Ботинки проминали стеклофальтовое покрытие, заменившее в Городе Мечты асфальт. Лучи далекого солнца отражались от дороги, переливаясь тысячью ярчайших бликов, которые, натыкаясь на стены возвышающихся домов, скользили куда-то дальше в своем нескончаемом движении. Джим бездумно вглядывался в лица проходивших мимо него людей, непроизвольно заостряя внимание на их глазах. «Новая раса», – сделал он неожиданно для себя вывод.

Люди приезжали сюда в надежде обрести что-то новое, и Маслаковы им это давали. Эволюционный прогресс сознания. Стеклянный мир, чистый на вид, как родниковая вода, стал самой желанной мечтой для одних и реальностью для других, хотя лет тридцать назад об этом никто и не думал.

Джим посмотрел на нещадно палящий диск раскаленного солнца и в очередной раз удивился прохладе, царившей на улицах города. Стены домов были холодными. Стеклофальт под ногами не нагревался солнцем. Здесь все было продумано до мелочей. Даже отражающиеся от стен яркие солнечные лучи – и те не слепили глаза. Хотя, возможно, это дело привычки, и в глубине сознания коренных жителей давно осела мысль, что все вокруг должно сиять. Приезжих и туристов можно было легко узнать по солнцезащитным очкам и по тому, как они смотрели по сторонам, особенно те, что решились на инъекцию дополнительных наночипов, модифицирующих жидкие модули, чтобы они могли взаимодействовать с местными нейронными сетями. В этом случае в первый месяц для новоприбывших город был подобен сну, но потом все становилось обыденным. Искрящийся свет стеклянных домов и многочисленных нейронных образов проникал в сознание и навсегда оставался там, начиная отражаться и переливаться в глазах постояльца, отчего все жители становились похожими друг на друга.

Джим остановился возле огромного фонтана на центральной площади. Множество блестящих на солнце тонких струй воды, подчиняясь воображению дизайнера, описывали дуги по замысловатой, почти невероятной траектории. Джим долго стоял, любуясь переливающимися в лучах солнца струями воды, от которых было поистине тяжело оторвать взгляд, затем вдруг понял, что вода в фонтане ненастоящая – всего лишь жидкое стекло, подделка, сдобренная нейронными образами.

– Вот ведь… – Джим тихо выругался, зная, что это не останется без внимания и система контроля начислит ему за сквернословие в общественных местах штрафные баллы, которые в конце месяца трансформируются в кругленькую для третьесортного пианиста сумму, списанную с личного счета. – Вот ведь… – повторил он, но на этот раз замолчал раньше, чем обронил пару лишних слов, – думать в этом городе пока не запрещалось. – Твою мать… – все-таки не сдержался Джим.

Стеклянный город, мечта многих, новый шаг в истории человечества, холодные стены и искусственная вода. Ксения, свадьба, дети. Работа, о которой многие только мечтают, стабильное будущее и… Подделка. Притворство. Вся жизнь как фонтан в центральном парке, где нет воды, а только нейронные образы. Ничего реального. Только мечты и фантазии.

Глава вторая

Ксения Маслакова вертелась перед зеркалом уже больше часа. Она прихорашивалась для Джима. В последние месяцы ей начинало казаться, что в мире никого больше нет. Только она, ребенок, которого она носит под сердцем, и Джим – этот синеглазый музыкант.

Ксения вспомнила их первую встречу. Найти его оказалось не так сложно, как поначалу думала Ксения, особенно если твои родители Елизавета Викторовна и Аркадий Юрьевич Маслаковы.

Джим выступал в одном из баров деловой части города. Избалованной девушке не нравился этот район, но ради Джима она готова была зайти хоть в преисподнюю. Она выбрала ближайший к сцене столик и долго наблюдала за своим синеглазым наваждением. Ксения не помнила, слушал тогда кто-нибудь музыку Джима или нет, но она, затаив дыхание, жадно впитывала каждый звук, рожденный его пальцами, порхавшими над черно-белыми клавишами.

Бар закрывался в три. Джим продолжал играть, когда посетители потянулись к выходу. Ксения стояла одна на опустевшей улице и с надеждой смотрела на закрытые двери бара. Время превратилось в густое желе. Ксения потеряла счет минутам, очнулась, хотела уйти, но в этот самый момент вышел Джим. Опустив голову, он прошел мимо незнакомки, не взглянув в ее сторону. Затаив дыхание, она смотрела ему вслед, не зная, что делать: позвать или просто смотреть, как он уходит. Неожиданно Джим обернулся, растерянно посмотрел на Ксению, словно она окликнула его.

– Привет – заговорила она первой.

– Мы знакомы? – смущенно спросил Джим.

– Думаю, да.

– И как давно?

– Да минут пять…

***

Джим пришел домой с опозданием в два часа. Усталый, подавленный, он буквально рухнул на диван и закрыл глаза, зная, что сейчас появится Ксения, будет маячить перед ним, демонстрируя свои наряды, свой макияж – всегда такая идеальная, ухоженная, правильная. Иногда Джиму казалось, что было бы лучше, если бы шесть раз в неделю его встречала Ксения-неряха и один-два раза Ксения-королева. Тогда, быть может, он и сумел бы по достоинству оценить ее старания.

– Как прошел разговор с мамой? – спросила она, вышагивая возле огромного окна так, словно это был подиум, а вокруг собрались тысячи восторженных зрителей.

– Разве твоя мать еще не связалась с тобой? Кажется, новые нейронные сети позволяют общаться по закрытому каналу на уровне мыслей даже во время разговора с другим человеком…

– Мама не связывалась со мной сегодня.

– Ну и черт с ней.

– Вы не поладили?

– Нет, все нормально.

– Что же тогда?

– Ничего.

Джим снова закрыл глаза. Ксения смотрела на него, требуя ответа, – он чувствовал этот взгляд, это напряжение.

– Что? – потерял он терпение. – Почему ты так на меня смотришь?

– Что сказала тебе мама?

– Ничего такого, что было бы неправильно.

– Но тебя все равно что-то беспокоит.

– Разве что немного…

– Джим… – Ксения прикусила губу, пытаясь понять, что происходит.

Еще утром он выглядел таким жизнерадостным, а сейчас словно похоронил лучшего друга. Она догадывалась, что идея с работой на фирме родителей придется Джиму не по душе, но это был самый лучший вариант в сознании Ксения. Рано или поздно фирме «Строительные технологии Маслакова» понадобится правопреемник, а так как детей кроме нее у родителей нет, то кандидатура Джима будет рассматриваться в первую очередь, и если он хорошо себя зарекомендует, то лет через двадцать встанет у руля экономического монстра. Ксения и прежде говорила с матерью о том, чтобы подыскать Джиму хорошую работу, но та и слушать не хотела, пока не узнала о беременности дочери.

– Тебе не понравилась предложенная работа? – неуверенно спросила Ксения, решив, что мать, вопреки обещаниям, предложила не то, о чем они договаривались.

– Не знаю.

– Что же тогда?

– Просто это… это так…

– Необычно?

– Нет, Ксюш. – Джим улыбнулся, и она буквально почувствовала, как от него повеяло холодом. – Просто это так убийственно, если, конечно, ты понимаешь, о чем я. Быть управляющим отдела сбыта не так уж и плохо. Для кого-то, понимаешь? Тот человек, на чье место меня хотят поставить, жил этой работой, мечтая о дне, когда на него обратят внимание и повысят. Теперь он еще десять лет будет ждать следующего повышения. Эта работа его мечта, а я в гробу видал ее!

– Джим!

– Что Джим? Ты и твоя мама все уже решили, да? А меня кто спросил?

– Ты боишься, что у тебя не получится?

– Ничего я не боюсь…

– Что тогда?! Тебя же никто не заставляет, Джим! – в глазах Ксении заблестели слезы. – Ты же знаешь, я поддержу тебя, что бы ты ни решил.

– К черту!

– Но почему? Почему ты не хочешь, чтобы у нас все было нормально?

– Я хочу.

– Нет, не хочешь!

Она заплакала, смущая Джима слезами, заставляя извиняться, чувствуя вину, и искать примирения.

***

Дарья Андреевна Силуянова была молодым, подающим надежды врачом. В свои двадцать семь она добилась того, чего не удавалось многим ее коллегам, дожив до заката своей карьеры. Дарья всегда верила только в себя и в свои силы. Все, чего она добилась в этой жизни, было создано собственными руками. И то, что семья Маслаковых доверила ей наблюдать за протекающей беременностью их дочери, тоже было ее собственной заслугой. Дарья долго училась, затем много практиковала, посвящая все свободное время изучению нового, жертвуя личной жизнью и лишь изредка в одну из бессонных ночей жалея об этом. Ксения Маслакова была для нее одним из многих пациентов, чью судьбу надлежало провести от первого до последнего месяца беременности. «Все будет как обычно», – думала Дарья, но она ошибалась.

Наблюдение за дочерью Маслаковых началось, когда диск эмбриона, изменив форму, стал более овальным и сжатым в середине, а по всей его длине стала заметна выпуклость с маленькими кубическими бугорками с каждой стороны. Через несколько недель Дарья насчитала их более сорока – сомиты. Скоро из них должны сформироваться ребра, позвонки, конечности и мускулы туловища. Параллельно хорде появилась выемка, постепенно превращающаяся в некое подобие желоба, из которого впоследствии сформируется вся нервная система, а внутри эмбриона показался примитивный кишечник.

Дарья наблюдала этот процесс созревания жизни в свой сто какой-то раз, надеясь, что все пройдет гладко и с этим пятимиллиметровым эмбрионом, похожим на вытянутую запятую, ничего не случится, а маленький бьющийся отросток в нем, который в будущем должен стать сердцем, не остановится еще как минимум лет шестьдесят.

Но на втором месяце что-то пошло не так. Дарья удивленно смотрела на полученные снимки эмбриона, и ее сознанием овладевала необъяснимая тревога. На снимках был уже считай что маленький человечек около двенадцати сантиметров длиной, с появившимися отростками в виде рук и ног и прорисовавшимися чертами лица. Не в силах понять причину своего беспокойства, Дарья неделю за неделей продолжала наблюдать, как у эмбриона появляются кисти и ступни, вырисовывается будущая печень, формируется сердце, головной мозг и, наконец, начинается окостенение скелета…

В начале восьмой недели Дарья сняла телефонную трубку и, набрав номер Ксении Маслаковой, поспешила ее обрадовать.

– Это девочка! – радостно воскликнула доктор, словно речь шла об ее собственном ребенке.

– Вот это да! Так быстро! Я и не думала, что сейчас это можно узнать в конце второго месяца.

Дарья похолодела. Мысли в голове на секунду разбежались в поисках рационального ответа, но так его и не нашли.

– Что-то не так, Дарья Андреевна? – встревоженно спросила Ксения.

– Нет, нет, все нормально. Я просто рада за тебя…

Дарья соврала. Все было отнюдь не нормально. Нормальный ребенок не мог развиваться такими темпами. У него уже появлялись голосовые связки. Плод слабо, но двигался, и с помощью ультразвука у него можно было услышать сердцебиение.

Дарья ждала почти месяц, затем решила, что просто обязана рассказать обо всем молодой матери.

– Видишь ли, – сказала она дочери Маслаковых в день очередного приема, – у тебя развивается нормальный, здоровый ребенок, без каких-либо отклонений, за исключением сроков. Прошло всего три месяца, а я могу услышать биение сердца ребенка в обыкновенный стетоскоп, а ты чувствуешь, как он начал двигаться. У него растут волосы и ногти, его длина около двадцати двух сантиметров, а вес приближается к пятистам граммам…

– Я не врач, Дарья Андреевна, – Ксения смущенно улыбнулась. – Скажите, в чем отклонение?

– Отклонений нет. Дело в том, что твой ребенок просто развивается быстрее обычного, – Дарья тщательно подбирала слова. – По статистике в конце третьего месяца беременности плод достигает десяти сантиметров и сорока пяти граммов веса. То состояние, в котором находится твой плод сейчас, обычно наблюдается только в конце пятого месяца.

– Я что, рожу в шесть месяцев?

– Возможно.

– Это… будет недоношенный ребенок?

– Нет, Ксения. Я не могу с уверенностью назвать дату твоих родов, но ребенок у тебя самый что ни на есть здоровый.

– Почему же тогда…

– Ты хочешь спросить, почему твой плод развивается быстрее обычного? Я не знаю. Никто не знает. Хочу лишь утешить, что это не первый случай. Подобное было зарегистрировано где-то на Европейском континенте, еще до разделения мира на финансовые секторы. Роды ничем не отличались от обычных… – Дарья врала. Никто точно не знал, что случилось с матерью и ребенком. Как она ни пыталась это выяснить, двери к этой тайне для нее оставались закрыты.

***

Ксения шла домой, чувствуя себя после разговора с лечащим врачом уставшей и совершенно разбитой. Почему это должно было случиться именно с ней? В чем она провинилась? Ксения снова вспомнила сроки, которые ей назвала Дарья, и ужаснулась. Что же теперь сказать Джиму? Поймет ли он, почему она не смогла родить ему нормального ребенка? А может, ребенок нормальный и Дарья права, сказав, что ничего в этом страшного нет? Но как убедить себя в этом? Как убедить Джима, родителей?

Глава третья

Доктор Ибрагим Харченко – он был единственным, кто мог помочь Дарье. Она знала это, но не хотела признаваться. Этот пятидесятилетний мужчина с седеющими волосами и голубыми как небо глазами был самым ненавистным лектором для нее за все время учебы в институте. Он был гением. Настоящим гением, губившим свой талант на нерадивых студентов, отказавшись от практики. Кто-то говорил, что причиной были наркотики, которыми доктор увлекался в молодости, кто-то говорил – алкоголь, а кто-то даже обвинял в убийстве ребенка, погибшего во время родов в результате халатности Харченко. Проведенное расследование установило наличие алкоголя в крови доктора. Если бы не множество влиятельных друзей, вступившихся за Харченко, то несколько лет за решеткой было бы ему обеспечено, но в итоге молодой доктор отделался двумя годами условно и пожизненным запретом на занятия врачебной практикой.

***

Впервые за последние два года Дарья выбралась за город и теперь чувствовала дискомфорт от этой поездки. В глазах рябило от окружавшей желтизны, а в голове, казалось, гудит пустота без информационных потоков, получаемых по нейронным сетям. Единственным спасением было голубое небо, отдаленно напоминавшее стены Города Мечты. В сознании крутилась всего одна мысль: развернуться и поехать обратно. Что мог посоветовать старый профессор, променявший карьеру на ночные утехи?! А что если мог? Что если он знал что-то такое, о чем не могла знать она? Взять хотя бы случай, схожий со случаем Ксении, в конце девяностых. Что если доктор Харченко знает что-то об этом?

***

Маленький студенческий городок пробуждал воспоминания. Здесь ничего не изменилось, осталось как и во времена учебы Дарьи, казавшиеся теперь такими далекими. «Шевроле» медленно катило по залитым солнечным светом улицам, но Дарье почему-то казалось, что здесь царит осень. Маленькие домики преподавателей, общежития студентов, образовательные учреждения – все это напоминало прошлый век, насыщенный серостью бетона, железа и дерева.

Остановив машину, Дарья поднялась по мраморной лестнице, ведущей в главное здание института. Когда-то давно она молоденькой девчонкой впервые вошла в эти стены, и сердце ее выпрыгивало из груди от волнения и гордости. Тогда это был один из самых престижных медицинских институтов страны, поступить в который мечтали все, кто собирался построить карьеру медика, а сейчас это место медленно умирало. Все стремились учиться как можно ближе к центру цивилизации. Мегаполисы вроде Города Мечты убивали такие города, как этот.

Дарья отыскала кабинет декана, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. По телу пробежал неприятный озноб. Здесь все оставалось как раньше, словно не прошло и месяца с того момента, как Дарья приходила сюда в последний раз.

– Здравствуйте, – сказала она и широко улыбнулась.

Декан Петр Васильевич Брюхов поднял на нее большие грустные глаза.

– Простите, – нахмурился он, – мы знакомы?

За долгие годы пребывания здесь через него прошли тысячи студентов, и многие из них имели обыкновение время от времени заезжать к нему.

Продолжая улыбаться, Дарья назвала свое имя.

– Силуянова… Силуянова… В каком году ты выпустилась?

– В две тысячи сорок втором. Медицинский факультет.

– Как давно это было, – покачал головой декан. – Прости, что не могу тебя вспомнить.

– Ничего страшного. Я все равно рада вновь увидеть вас. Знаете, это словно снова оказаться студентом.

– Да-а-а… Жаль, что студентов с каждым годом становится все меньше и меньше.

– Я уверена, скоро это пройдет. Новые города не способны принять всех желающих, так что кому-то придется приезжать к вам.

– Новые города… Это как лихорадка, которая передается от одного к другому. Газеты стало невозможно читать, чтобы не наткнуться на заметку о том, что где-то что-то строят. Эти Маслаковы заразили весь мир своим стеклом.

– Вы считаете, что это плохо?

– Что?

– Города из стекла.

– Нет, – декан тряхнул седой головой. – Это самый долгожданный прогресс, которого ждало человечество. Скоро весь мир превратится в стеклянный шар, а такие места, как это, исчезнут.

– Но ведь на смену им придут новые.

– Да, – Декан тяжело вздохнул. – И на смену нам тоже. Скажи, Дарья, была ли ты хоть в одном из стеклянных городов?

– Я живу в одном из них.

– Живешь? И в каком же?

– Город Мечты.

– Это то чудо, которое построили Маслаковы первым?

– Да.

– И как там? На что это похоже?

– Там все наполнено светом и жизнью, но, чтобы понять это, нужно самому приехать и увидеть. – Дарья спохватилась. – Это же совсем рядом с вами, Петр Васильевич. Почему бы вам не съездить?

– Нет, что ты… Я не могу.

– Но почему?

– Я должен работать.

– Но ведь это всего лишь пара дней.

– Да, но они могут изменить всю мою оставшуюся жизнь.

Они неловко замолчали, затем Дарья неуклюже решилась спросить о Харченко.

– Так ты приехала сюда ради него? – разочарованно протянул Брюхов.

– Сказать по правде, да. Мне очень нужна его консультация по одному вопросу.

– Он не дает консультаций.

– Я бы хотела попробовать.

– Настырная девчонка!

Сейчас Брюхов был похож на того старого доброго декана, который во время учебы Дарьи любил отчитывать нерадивых студентов. Вспомнив это, она улыбнулась, и эта улыбка развеселила декана.

– Он сейчас в своем загородном доме, – сказал он. – Пойдем, я покажу тебе на карте, где это.

***

Дарья поднялась по деревянным ступеням и остановилась возле прикрытой двери с натянутой на ней сеткой от мух. Пахло краской и пиломатериалами. В глубине дома играла музыка.

– Ибрагим Давидович! – позвала Дарья своего бывшего лектора.

Без ответа.

– Эй, есть здесь кто? – робко спросила она, проходя в дом.

В нос ударил резкий запах краски. Кто-то явно затеял здесь грандиозный ремонт – вся мебель накрыта тканью, на полу свалены пиломатериалы.

– Ибрагим Давидович! – снова позвала Дарья.

– Да иду я, иду! – заворчал лектор, выбираясь из подвала по сломанной лестнице.

Никогда прежде Дарья не видела его в рабочем комбинезоне.

– Простите, – начала она, – я позвала вас несколько раз с крыльца, но вы, очевидно, не слышали, дверь оказалась открыта, поэтому я вошла…

– Ничего страшного, – Харченко прошел мимо Дарьи, не взглянув на нее. – Я почти закончил с подвалом и все равно хотел выходить, – он огляделся. – Этот дом требует капитального ремонта. Я купил его в двадцать семь и только сейчас решил уделить ему время. Проходите на террасу, это с другой стороны дома, а я пока переоденусь и заварю кофе.

Дарья поймала себя на мысли, что все еще чувствует себя нерадивым студентом рядом с Харченко. Как и когда-то лектор буквально искрился уверенностью и властью, отбивая всякую охоту перечить ему. Где-то в глубине души Дарья уважала этого человека, хотела стать когда-нибудь похожей на него.

– Красиво, правда? – спросил Харченко, выходя на террасу, где ремонт подходил к концу.

– Что именно? – растерялась Дарья.

– Вид, который открывается из окна.

– Вид? – Дарья растерянно проследила за взглядом лектора.

За окном не было ничего кроме бескрайнего кукурузного поля, уходящего за недосягаемую даль голубого горизонта.

– Это же просто поле! – опешила Дарья.

– И что?! – Харченко поставил поднос на стол и подошел к окну. – За окружившим нас модерном люди утратили воображение… Когда дует ветер, стебли кукурузы начинают раскачиваться, словно волны на море. Они плывут куда-то вдаль, за тот далекий голубой горизонт. В стеклянном городе такого не увидишь. Только проклятый синий цвет, который сводит с ума своей сочностью, да нейронные сети, разрывающие мозг ненужными информационными блоками, вызывая мигрень.

– Там не только синий цвет, Ибрагим Давидович.

– Конечно, там есть еще изумительные фонтаны, доктор.

Дарья вздрогнула. Тысячи раз она слышала, как ее называют доктором, но сейчас это было иначе. Она могла ошибаться, но в этих словах скрывалась гордость.

– Давай пить кофе, Дарья, не то оно остынет, – Харченко сел в кресло напротив своей бывшей студентки.

– Я рада, что вы узнали меня, – призналась Дарья.

– Это только твоя заслуга.

– Что значит - моя заслуга?

– Ты же сама попадаешь на обложки журналов, не я тебя там печатаю.

– Вы читали мои статьи? – Дарья почувствовала, как тревожно екнуло сердце.

– С первой и до последней, – сказал Харченко, глядя в свою чашку кофе. – Ты молодец.

– Я… – Дарья почувствовала, что краснеет.

Вся неприязнь, которую она некогда испытывала к Харченко, исчезла. Дарья знала, что он не льстил и не лицемерил, – доктор Харченко не умел этого делать: строгий и бескомпромиссный к себе и другим.

– Я бы выпил за твой успех, – задумчиво сказал Харченко, глядя на графин, принесенный вместе с кофе.

– Разве я могу отказать… – Дарья покраснела сильнее.

Коньяк обжог горло и согрел желудок. Харченко снова взял в руки чашку кофе и задумчиво уставился на кукурузное поле. Дарья последовала его примеру. Начинался закат. Красный диск солнца медленно опускался у горизонта в колышущееся кукурузное море.

– Ты все еще ставишь карьеру выше личной жизни? – неожиданно спросил доктор, продолжая любоваться закатом.

Дарья с грустью вспомнила одинокие бессонные ночи. Почему ее об этом спросил именно он? Харченко горько улыбнулся, сумев предугадать ответ.

– Так уж устроен мир, – сказал он. – Здесь можно что-то приобрести, лишь что-то отдав. И зачастую выбор встает между семьей и карьерой.

– Почему об этом говорите мне вы?

– Ты уже давно не мой студент, Дарья. Теперь, думаю, я могу назвать тебя своим другом.

– Что ж, в таком случае ответьте… – Дарья почувствовала волнение. – Что в этом мире приобрели вы?

– Этот дом, – не задумываясь, сказал Харченко.

– А как же карьера? Вы добились больших успехов.

– Я добился лишь места лектора в умирающем институте.

– Вы же практиковали, доктор, почему бросили то, ради чего были созданы? – этот вопрос Дарья хотела задать с первого курса.

– Я думаю, ты знаешь почему.

– Я бы хотела услышать это от вас.

– Боюсь, это не та история, о которой я люблю рассказывать, – сказал он. – Тем более что ты и сама прекрасно знаешь ее. Об этом кричал каждый студент моего факультета. Расскажи лучше, что привело тебя ко мне?

– Ваши знания, Ибрагим Давидович.

– Твои знания не многим меньше моих.

– Но меньше.

Они замолчали, и Дарья попыталась понять, о чем сейчас думает лектор: был ли он польщен ее словами, принял их как должное или же просто пропустил мимо ушей?

– Твое кофе сейчас остынет, Дарья, – сказал Харченко.

– Да, конечно, – она спешно сделала несколько глотков и поставила пустую чашку на поднос. – Видите ли, я сейчас наблюдаю за ходом беременности одной девушки, и то, что с ней происходит, ставит меня в тупик. Дело в том, что ее плод развивается ускоренными темпами. Собрав всю имевшуюся у меня информацию, я выяснила, что подобный случай был где-то в Европе, но об этом почему-то замалчивают. Я подумала, что, возможно, вы знаете об этом… – она запнулась на полуслове, увидев, как побелел лектор. – Что с вами? – испуганно спросила Дарья, вжимаясь в кресло, словно внезапный страх Харченко проникал и в нее, а дрожь становилась заразной.

Впервые Дарья видела своего бывшего лектора в подобном состоянии. Это был словно другой человек – разбитый и сломленный. Не в силах понять причину подобной перемены, она решила дать ему немного времени для того, чтобы он смог прийти в себя. С трудом оторвав взгляд от Харченко, Дарья уставилась на бескрайнее кукурузное поле.

Оно действительно было похоже на море. Зеленое море кукурузных стеблей, тянущих свои руки к небу. И кажется, что кто-то крадется там, среди этих зарослей. Десятки, сотни неизвестных. Может быть, целая армия…

– Доктор Харченко? – осторожно позвала Дарья, когда начало смеркаться.

– Да? – теперь его голос вновь приобрел уверенность и твердость.

– С вами все в порядке?

– Это твой диагноз или вопрос?

Дарья улыбнулась. Это снова был старый добрый ворчливый лектор.

– Послушайте, доктор…

– Нет, Дарья, это ты послушай меня, – Харченко повернулся к ней, едва ли не впервые с момента встречи заглядывая в глаза. – Как ты думаешь, карьера заслуживает того, чтобы ради нее поступиться семьей?

– Я не думала об этом, – Дарья смутилась своей лжи и опустила глаза.

Харченко холодно улыбнулся.

– Для каждого человека в определенный момент жизни наступает время выбора, Дарья.

– А когда этот момент наступил для вас, доктор?

– Я уже не доктор. Давно не доктор.

– Вы хотите сказать, что выбрали личную жизнь?

– Разве ты видишь здесь мою жену, детей? Разве я похож на счастливого отца или деда?

– Я вас не понимаю, Ибрагим Давидович, – честно призналась Дарья.

Тяжелая рука Харченко легла на ее плечо.

– Возьми отпуск, Дарья. Забудь о своей пациентке, забудь об этой беременности.

– Что?

– Помимо тебя есть много других хороших врачей. Они смогут помочь ей.

– Почему?

– Потому, что ты чертовски талантлива. Не повторяй моей судьбы.

– Не повторю, если вы расскажете мне то, что знаете.

– Я ничего не знаю.

– Но… – Дарья снова встретилась с ним взглядом, понимая, что спорить бесполезно. – Я не брошу Ксению, – тихо сказала она.

– Значит, ты закончишь так же, как я. Или хуже.



Скачать книгу



| Рубрики: Главы | Обсудить

Нейронный трип 1-10

Нейронный трип

Скачать ознакомительный фрагмент

1

Жан Мерло никогда не верил в сверхъестественное. Вот в женщин верил, а в сверхъестественное - нет. Не верил он и в силу денег. Особенно здесь, на мертвом шоссе Бо-Роуз, проходящем сквозь булькающие гнилостные болота, прямо из которых росли дефективные лиственные деревья, а в их кронах птицы вили гнезда. Было жарко и душно, но на небе снова собирались кучевые облака. Все это лето вообще было каким-то душным и дождливым. Вернее, не дождливым, а, скорее, просто мокрым, потому что дожди никогда не были слишком долгими. В городах их даже не замечали, но здесь… Здесь не было небоскребов. Не было асфальта под колесами авто… Нет, когда-то он, конечно, был, но сейчас остались лишь жалкие ошметки, словно кочки на болотах, по которым можно идти. «Хуже быть не может», - подумал Жан Мерло, а через пару минут, за поворотом, дорога вообще закончилась, превратившись в болото. Природа отъедала у цивилизации то, что было украдено.

У бригады ремонтников был обеденный перерыв. Старик-калека с имплантированными изношенными конечностями разносил еду. Его механизмы скрипели, а когда он нес груз, то упирался о землю руками. Жан Мерло вышел из машины и спросил у ремонтников, как проехать к Дрю-Бер. Они долго смеялись, отпуская непонятные для Мерло колкости и шутки, потом указали на развилку за разлившимся болотом.

- А другого пути нет? – спросил Мерло.

Рабочие снова о чем-то пошутили и пообещали, что закончат восстанавливать дорогу к вечеру.

- Сделаем нейронную рекламу, - сказал самый грязный из них.

Мерло курил, наблюдая за их работой – неспешная, нудная, примитивная, словно из мира технологий и света попал в прошлое. Причем нейронный модулятор установили раньше, чем закончили дорогу. Сексапильная блондинка с пышным бюстом в униформе официантки вспыхнула над грязной глиняной обочиной, предлагая пообедать в какой-то местной забегаловке. Она улыбалась, шла по воздуху, держа в руках поднос с едой, и обещала отдых, уважение и качество обедов. Картинка была нечеткой и какой-то недоработанной. Мерло проверил оставшийся в батареях его машины заряд и включил нейронную модуляцию субэкваториального климата. Салон машины вспыхнул, расцвел зеленью, зазвенели птичьи трели, появились запахи свежести, леса. Да, вот это именно то, чего не хватало Мерло. Пять минут нейронной релаксации – и все придет в норму. Автомобильное кресло и то превратилось в плетеный шезлонг.

2

Дрю-Бер. Город был маленьким и грязным, таким же, как и дорога сюда. После десяти лет жизни в мегаполисе Мерло казалось, что он попал в свой персональный ад. Вернее, не попал – вернулся. Конечно же, никто не вышел его встречать. В местной газете к возвращению знаменитости отнеслись холодно, почти недружелюбно. Редактор по имени Фил Берг показал ему рабочий стол, в ящиках которого лежали лекарства старика-журналиста, уволенного за день до приезда Мерло.

Дом покойных родителей пустовал больше трех лет, и когда Мерло вечером открыл дверь, его встретили паутины и сырость. И никаких тебе нейронных ванн, которыми каждый день он пользовался в большом городе, никаких восстанавливающих физические силы растворов. Лишь старые, сбоящие нейронные генераторы рекламы на узких убогих улицах. А спальня… О! Спальня напоминала Мерло о детстве. Не самом хорошем, если быть точным. Особенно кровать. Он бросил чемодан на пол и лег. Закрыл глаза. Огромный паук спустился на паутине с потолка и завис над его лицом. Какое-то время Мерло не замечал его, затем вскрикнул, вскочил с кровати.

Он выбежал из дома и закрылся в своей машине. Плевать на заряд аккумуляторов! Плевать на все! Мерло включил нейронный модулятор. Ему нужен большой город. Ему нужны шум и суета. Такой вот в эту ночь будет его релаксация. И никаких субэкваториальных лесов. Только большой, бурлящий жизнью город.

3

Аккумулятор сдох ранним утром, и на работу Мерло шел пешком. Чем вообще занимаются журналисты в этом богом забытом месте? Жирные мухи сонно летали в редакции умирающей газеты. Мерло попытался заговорить с редактором о нейронных новостных выпусках, но тот лишь рассмеялся, отвел его в пропахшую краской типографию и показал старые станки. Пара верстальщиков курили, развалившись на кожаном, задубевшем от времени диване. Горы пепельниц щерились вековым панцирем окурков. И так до обеда, а потом до ужина. Каждый день по будням.

- Закуривай, - сказал один из верстальщиков и протянул полупустую пачку.

Мерло отказался, честно признавшись, что пытается бросить. Верстальщики рассмеялись. Редактор и тот рассмеялся, хотя сам не курил. Мерло показалось, что сейчас над ним смеется вся типография, даже девушка из бухгалтерии, которая когда-то училась с ним в одном классе – она сама сказала Мерло об этом, но он так и не смог вспомнить ее.

4

Мэтью Колхаус. Еще один одноклассник. Он пришел поздним вечером. Жесткие волосы пострижены ежиком. На глазах черные очки. Мерло открыл ему дверь. Колхаус стоял на крыльце, молча изучая друга детства. Ни приветствий, ни объятий. Мерло поежился от пристального внимания друга.

- С тобой все в порядке? – растерянно спросил Мерло, вспоминая одного знакомого из мегаполиса, пользовавшегося так часто нейронным модулятором, что у него начались необратимые повреждения мозга.

«Может быть, поэтому Колхаус и носит вечером эти дурацкие очки?» - подумал Мерло.

- Эй? – он осторожно протянул руку для пожатия. – Обычно мы здоровались вот так. Помнишь?

Колхаус кивнул, но пожимать руку Мерло не стал. Вместо этого он обернулся и уставился на его машину.

- Твоя? – спросил он.

- Да, - расплылся в улыбке Мерло. – Хоть что-то достойное из прошлой жизни.

- Ты называешь этот ад на колесах чем-то достойным?

- Что? – растерялся Мерло, продолжая улыбаться.

- Я говорю о нейронном модуляторе, установленном в твоей машине, - пояснил Колхаус.

- А что не так с модулятором?

- Ты сам устанавливал его?

- Да, но… - Мерло показалось, что ему на плечи взвалили неподъемный груз. – Машина эта принадлежит моей жене.

- Так ты женат? – голос Колхауса был жестким, металлическим.

- Был женат.

- Почему развелся?

- Я был не верен.

- Плохо.

- Видел бы ты ее!

- Кого?

- Ту девушку. Настоящий ангел… У меня есть ее нейронный образ. Давай, покажу, - оживился Мерло, шагнул к своей машине, но вспомнил, что аккумуляторы разряжены, и помрачнел. – Нет, не покажу, - сказал он сокрушенно. – Не знаешь, где в этой дыре можно зарядить аккумуляторы?

5

В мастерской было тихо и пахло так, словно вот-вот должна была начаться гроза. Особенно резким запах стал, когда на аккумуляторы машины Мерло старик-мастер подал заряд.

- Пойдем, покажу свою любовницу, - оживился Мерло, предлагая Колхаусу сесть в машину.

- Ничего не включайте, пока не закончится зарядка! – заворчал старый мастер.

Мерло и Колхаус вышли на улицу, уселись на старую, рассохшуюся скамейку – два друга с факультета журналистики. Два друга из богом забытого города в самом конце бесконечного шоссе Бо-Роуз.

- Ты ведь тоже, кажется, уезжал в большой город, - спросил Мерло.

- Уезжал.

- Почему вернулся?

- Здесь тихо.

- А очки? У тебя что-то с глазами? Какая-то болезнь или просто слишком много пользовался нейронным модулятором?

- Я пользовался модулятором лишь однажды и то выключенным. Правда, тогда я еще этого не знал.

- Как это?

- Понятия не имею. Просто включил, думал, что нейронное обеспечение установлено и стал ждать, что появится…

- И? – если бы не усталость и депрессия, то Мерло почти готов был рассмеяться.

- Я увидел остров.

- Ты же сказал, что модулятор был выключен, - устало растерялся Мерло.

- Да.

- Как же тогда ты увидел остров?

- Не знаю. Просто увидел – и все. Даже не остров, а что-то безграничное, но в то же время осязаемое. Как древние представляли мир, помнишь? Три слона на китах. На спинах слонов гигантская черепаха, а на ее панцире мир – океан, в центре которого остров. И на берегу острова сидит золотовласый мальчик с огромной старой книгой на коленях. «Интересная книга?» - спросил я. «Все книги интересные», - сказал он и начал листать страницы, пересказывая содержание. Я не понимал ни слова, но мои чувства обострились. Я словно проживал свое прошлое – чувствовал запахи, слышал звуки, боялся, радовался, любил, ненавидел. Это напоминало нейролингвистическое программирование. Я видел номера страниц и понимал, что это те или иные события моей жизни. Словно я прожил эти годы за пару минут. А потом мальчик замолчал. «А что дальше-то?» - спросил я. «Дальше я еще не прочитал», - сказал он и захлопнул книгу. И этот ребенок… Мы были на острове одни. Никого больше. И я вдруг понял, что это не мальчик вовсе, а Бог. Настоящий и единственный. Не знаю, сколько я так стоял там в страхе и благоговении, но потом появился Харон и сказал, что нам пора. Я выгреб из карманов мелочь, расплатился, и он на своей лодке повез меня прочь от острова, который съежился, состарился, а мальчик-бог превратился в дряхлого старика. Он стоял на берегу и протягивал ко мне морщинистую руку. «Как же мне одиноко! – гремел его скрипучий голос. – Как же мне одиноко…»

6

Колхаус замолчал. Молчал и Мерло. Лишь жужжали мухи, нарушая сонную неторопливость времени, поселившегося в этом крохотном городе.

- Так модулятор был подключен или нет? – наконец-то решился на вопрос Мерло.

- Нет, - уверено сказал Колхаус.

- Как тогда объяснить твое видение?

- Не знаю. Но я до сих пор не могу забыть его.

- Жуть какая-то! – передернул плечами Мерло. – Только не пойму, причем тут твои очки?

- При том, что видение это засело у меня в голове и не давало покоя. Оно стало всем, понимаешь? Я приходил на пляж и часами вглядывался вдаль, словно там за горизонтом действительно находился остров, где древний мальчик-бог читает книгу судеб… И остров этот звал меня. Одинокий бог звал… - Колхаус нервно облизнул пересохшие губы. – Не знаю, как это произошло, но я вошел в море и поплыл. Очнулся, когда берегов не было видно, и я не знал, где нахожусь, - Колхаус неожиданно улыбнулся. – Ты помнишь, как «хорошо» я умел плавать?

- Я помню, что ты вообще не умел плавать.

- Вот и я об этом вспомнил в тот момент. И как только вспомнил, то почти сразу пошел ко дну, словно кто-то поддерживал меня до этого, а сейчас отпустил. Страха не было, скорее, какая-то растерянность – пытался выбраться на поверхность несколько секунд, затем сдался, отключился, а когда снова открыл глаза, то лежал на берегу. Я сначала подумал, что умер и попал на остров, где читал книгу судеб мальчик-бок. Особенно, когда ко мне подошел ребенок и тронул за плечо. Солнце было ярким, и я не сразу понял, что это не ребенок, а карлик в черных солнцезащитных очках. Он отвел меня в хижину, крыша которой была покрыта соломой, и усадил за стол. Окно было открыто, и я видел, как карлик разговаривает с высокой японкой в строгом черном костюме. Потом к ним подошли не то армянин, не то турок… не знаю… и подросток с неприлично прыщавым лицом. И был там еще один… Неопределенный что ли… Он всегда ходил в наряде придворного шута, а на сдвоенном конце его шапки звенели колокольчики… - Колхаус нахмурился и неожиданно пристально заглянул Мерло в глаза. – Я не рассказывал тебе о двух однояйцевых близняшках, с которыми встречался? – спросил он.

Мерло покачал головой.

- Не то чтобы они были красавицами, но когда они сразу две с тобой вместе… - Колхаус поджал губы, пытаясь замолчать. – В общем, они позвонили мне в тот самый момент, когда японка обернулась, увидела, что я слежу за ними, и пригрозила мне пальцем… Близняшки всегда звонили мне вдвоем, встречались со мной вдвоем, спали со мной вдвоем… - Колхаус снова поджал губы. – Проекции близняшек улыбались мне, спрашивали, куда я пропал. Но связь была только в одном направлении. Они видели меня, но не могли слышать. Сначала я решил, что из-за длительного пребывания в воде сломался мой коммуникатор, но после карлик в очках сказал, что это было частью терапии.

- Какой терапии? – растерянно спросил Мерло.

- Они лечили меня от распада, - тихо ответил Колхаус. – Они показали мне, каким стал мир. Все эти нейронные модуляторы… Они уже давно нечто большее, чем просто забава, понимаешь? Мы создали их, но утратили над ними контроль. И они… повсюду. Они питаются нами, энергией нашего тела… Они… - Колхаус запнулся, тяжело вздохнул, снял черные очки и протянул Мерло. – В общем, посмотри сам. Я тоже не мог понять, пока не увидел это.

- И что я должен увидеть? – спросил Мерло, надевая очки.

- Посмотри на свою машину, - сказал Колхаус.

- А что не так с моей машиной?

- В ней установлен нейронный модулятор.

- И что это меняет?

- Не знаю, но когда я смотрю на нее, то вижу всполохи света вокруг. Они похожи на бутоны плотоядных растений. А если протянуть к ним руку, то они опутают ее и начнут вытягивать из тебя твою жизненную энергию.

- Энергию говоришь? – Мерло обошел вокруг своей машины, снял очки и вернул другу. – Извини, Мэтью, но я ничего не вижу.

7

Верил ли Мерло в историю своего друга? Нет. Думал ли он, что друг сошел с ума? Нет. Жизнь шла своим чередом. Везде были свои чудаки и свои умники.

«Может быть, Колхаус свихнулся уже после того, как вернулся в этот город? – размышлял Мерло. – Может быть, свихнусь и я? Не сразу, конечно, но…» Он не хотел думать об этом, но стоило ему вспомнить свою новую работу в старой типографии, вспомнить коллег, соседей…

Мерло закрылся в оставшемся от родителей доме и решил, что сегодня лучше всего будет напиться. Вот только где купить выпивку в этом крохотном городе, когда за окном почти ночь? Мерло попытался вспомнить во сколько здесь прекращается продажа спиртных напитков. В семь вечера? В шесть? Нет, напиться явно не удастся. Остается сидеть на диване и смотреть местные новости в этом старом, собранном, словно из картона доме.

Когда умерли родители, и Мерло узнал, что дом теперь принадлежит ему, он решил, что в лучшем случае продаст его или просто забудет об этом ненужном наследстве… Да, тогда этот дом был действительно ненужным грузом. Жизнь в мегаполисе, хорошая работа… Судьба улыбалась Мерло с первого дня его жизни в большом городе. Молодой журналист из крохотного, затерявшегося в змеином клубке дорог города. Слащавый, голубоглазый мальчик, которого почти сразу приняли на работу в одну из крупнейших нейронных газет мегаполиса. Редактора звали Тимоти Хейвлок, и он искал не столько журналиста в газету, сколько любовника для своей жены. Лизель было около сорока. Немного полная, с колючим взглядом и короткой стрижкой. Лизель и Тимоти Хейвлок жили вместе лишь потому, что не хотели травмировать разрывом их дочь. Да и делить ребенка они тоже не хотели.

- Тебе есть где жить? – спросил Тимоти Хейвлок Жана Мерло.

- До конца лета я могу оставаться в университетской общаге, а потом… - Мерло заставил себя оптимистично улыбнуться. - Потом я сниму квартиру.

- Ты не сможешь снять хорошую квартиру на зарплату стажера, - Хейвлок мягко улыбнулся. – Как тебе предложение немного пожить в моем доме? – он долго и внимательно смотрел Мерло в глаза. – И не переживай ни о чем, - наконец сказал Тимоти Хейвлок. – Мы уже много лет не живем с Лизель, как супруги. Лишь притворяемся ради дочери. Понимаешь?

8

Несмотря на отмеченную Тимоти Хейвлоком слащавость Жана Мерло, Лизель стала лишь третьей женщиной в его жизни.

- Продержишься полгода и превратишься из стажера в полноценного сотрудника «Эффи», - сказал Тимоти Хейвлок Жану Мерло, а спустя неделю забрал дочь и покинул на два месяца суету раскаленного солнцем мегаполиса.

Его жена купила молодому журналисту пару новых дорогих костюмов, вручила ключи от третьей машины в семье и почти каждый вечер выводила в свет, показывая новую игрушку многочисленным подругам.

Мерло не жаловался, понимая, что большинство его сокурсников с факультета журналистики живут намного хуже, и уж точно никто из них не может похвастаться работой в такой газете, как «Эффи». Конечно, он еще стажер, но имея за плечами пару месяцев работы стажером в «Эффи», можно будет легко найти работу в газете поменьше. Правда Мерло и не думал, что нужно будет искать другую работу. Если он не разочарует главного редактора «Эффи», если от него не устанет Лизель Хейвлок, то постоянная работа в одной из самых престижных газет, считай, у него в кармане. К тому же у него здесь уже появились новые друзья.

Одним из них был бармен по имени Алекс из облюбованного Лизель клуба «Фиалка». Вторым другом стал хозяин этого клуба – Клод Маунсьер. А третьим… Третьим другом стала жена Клода – Глори. Крохотная блондинка, едва доходившая невысокому Мерло до плеча, да и то при условии что на ней были надеты туфли на таких высоких каблуках, что Лизель Хейвлок недоумевала, как эта девушка может вообще ходить в такой обуви. Но за исключением роста, других недостатков у Глори не было. Мерло не знал почему, но она напоминала ему цветки многолетнего растения byblis gigantea - такие же нежные, такие же хрупкие и такие же опасные, особенно если учесть, что byblis было насекомоядным растением.

«Наверное, - думал Мерло, - Глори тоже может очаровать и поглотить любого мужчину, как byblis поглощает насекомых. Вот только мужчины боятся ее мужа, который, несмотря на действующий запрет на владение оружием, продолжает носить под пиджаком «Магнум-Игл».

- Если честно, то это оружие пугает меня до чертиков, - признался как-то раз бармен по имени Алекс.

Что касается самого Мерло, то «Магнум» совершенно не беспокоил его. Он относился к этой игрушке Клода Маунсьера, как к паре знакомых гомосексуалистов, которых представила ему жена редактора – пока они не трогают тебя, бояться нечего. Но потом у Мерло и Глори Маунсьер завязалась дружба, и «Магнум» ее мужа перестал быть чем-то сторонним. После первой проведенной с Глори ночи Мерло вообще решил, что было бы неплохо уехать на пару недель из города. Да он бы и уехал, если знал наверняка, что жена редактора позволит ему сделать это. Но Лизель вцепилась в него, как гончая на собачьих бегах, догнав, вцепляется в резинового зайца.

- Мальчик. Мой маленький, милый мальчик, - шептала она ему ночами.

Шептала так часто, что Мерло становилось приторно от этих слов. И еще эти выходы в свет! Особенно в клуб «Фиалка», где встречаясь с Клодом Маунсьером, Мерло каждый раз ждал, что этот раритетный гангстер достанет свой «Магнум» и прострелит ему коленные чашечки. Но Клод только улыбался да отпускал десятки колкостей в адрес Мерло.

9

Сейчас Мерло уже не помнил, когда его отношения с Глори Маунсьер переросли из небольшой интрижки в нечто большее. И об этом «большем» знают, казалось, почти все, кроме мужа Глори, в кобуре которого всегда находился «Магнум».

- Не бойся, нас не сможет разлучить даже смерть, - сказала как-то Глори, а потом стала этими словами подписывать свои записки, которые передавала любовнику через бармена по имени Алекс в клубе «Фиалка».

Обычно Мерло получал эти любовные послания, когда приносил Лизель Хейвлок и ее подругам выпить. Они заказывали мартини с оливкой. Мерло брал двойной виски. У Алекса были ловкие руки, и Мерло так ни разу и не заметил, как он подкладывает под его стакан с выпивкой записку от Глори. Потом Мерло смотрел на мятый клочок бумаги, а бармен куда-то вдаль, словно ничего и не произошло. Эта процедура превратилась почти в ритуал.

- Это от кого? – спрашивал Мерло, продолжая смотреть на клочок бумаги.

- Откуда мне знать? – говорил Алекс.

Отчасти это заявление бармена было правдой, потому что Глори никогда не подписывалась настоящим именем. «Твоя Киска» - этого было достаточно, а чуть выше сладкое описание новой нейронной программы для модулятора и обещание незабываемой ночи.

- Здесь можно курить, - говорил бармен, ставил на стойку пепельницу и протягивал зажигалку.

Мерло доставал сигарету, но не прикуривал, а сжигал записку Глори. Бумага горела. Ровный женский почерк извивался, корчился на черной бумаге. Подпись «Киска» сгорала всегда последней, потому что именно там Глори оставляла отпечаток напомаженных губ.

- Она была здесь, да? – спрашивал Мерло.

Бармен кивал и спрашивал о новой машине или программе для нейронного модулятора. Лизель Хейвлок не любила пользоваться модулятором, но сам Мерло не смог бы спать с ней без разнообразных программ и иллюзий. Потом появлялся хмурый Клод Маунсьер и отпускал десяток колкостей в адрес Мерло, пока Лизель Хейвлок не звала молодого любовника обратно за их столик. Мерло так и не понял, что раздражало его больше: колкости Клода Маунсьера или компания жены главного редактора «Эффи». И все это в то время пока Глори ждет в подворотне, сразу возле мусорных контейнеров черного хода. И не нужен никакой нейронный модулятор. Реальности будет достаточно. Пара банальных приветствий, пара поцелуев, объятия.

- Как там мой муж? – спрашивает Глори.

- Он уже затрахал меня своими колкостями, - говорит Мерло.

- Ничего. Он трахает меня каждую ночь, и, видишь, еще жива, - на ее губах играет улыбка.

Мерло смотрит на Глори сверху вниз и пытается понять, за что любит ее.

10

Первая и последняя ночь в доме Клода Маунсьера.

Все началось с подруги Лизель, у которой сломалась машина, и Мерло попросили привезти ее в клуб. Подруга была старше его лет на двадцать и всю дорогу рассказывала, что у нее есть дочь примерно одного с ним возраста. По дороге Глори звонила дважды, но Мерло ответил лишь в клубе.

- А у тебя сегодня отбоя от девчонок нет, - хмуро пошутил Клод Маунсьер.

- Да как сказать… - замялся Мерло, стараясь смотреть хозяину клуба в глаза и продолжая слушать в телефонной трубке голос его жены.

- Мой муж сейчас рядом с тобой? – догадалась Глори.

- Да, - сказал Мерло.

- Хочешь заехать ко мне?

- Еще не знаю…

- Не знаю, или уже едешь?

Мерло молчал, слушая, как Клод Маунсьер отпускает очередную хмурую шутку касательно Лизель Хейвлок и ее молодого любовника. «Да шло бы все к черту!» - решил Мерло, поднял на куртке воротник и направился к выходу.

- Котик! – позвала Лизель через весь зал, а когда он подошел, попросила рассказать собравшимся подругам анекдот, развеселивший ее на прошлой неделе.

«Пара минут ничего не решат, - подумал Мерло. – Парой минут в роли клоуна больше. Парой минут меньше. Какая разница?»

Спустя четверть часа он вышел на улицу, сел в машину. Снова зазвонил телефон. Мерло ответил. Сиплым голосом и как всегда хмуро Клод Маунсьер попросил заехать к его другу и привезти коробку фисташек.

- Если несложно, - добавил он в конце.

- Несложно, - сказал Мерло.

- Тебя проще уломать, чем мою жену, - снова пошутил Клод.

«Ничего личного», - подумал Мерло.

Он оставил машину во дворе соседского дома, поднялся на третий этаж. Глори открыла дверь и потянула его в спальню. Чужая кровать пахла как-то странно, и ему все время казалось, что Клод Маунсьер стоит где-то рядом и как всегда хмуро дает советы.

- Что-то не так? – растерянно спросила Глори.

- Да, – признался Мерло. – Не могу сосредоточиться.

- А ты постарайся, - сказала Глори и начала вылизывать ему соски.

- Так еще хуже, - проворчал Мерло.

- Это нравится моему мужу, - она несильно укусила его. – Скажи, ты женишься на мне, если Клод узнает о нас?

- Если Клод узнает о нас, то я уже ни на ком не смогу жениться, - сказал Мерло.

- Переживешь, - улыбнулась Глори. – Помнишь, как Лизель застукала нас в ее доме? И ничего, видишь, я еще жива, - на ее губах появилась улыбка.

- Помнится мне, она разбила тебе нос и вышвырнула голышом на улицу.

- Но ведь не убила.

- Не убила.

- И Клод тебя не убьет.

- Что?

- Все будет хорошо. Не бойся. Ты тоже должен через это пройти.

- Пройти через что? – тупо захлопал глазами Мерло, затем открылась входная дверь, и в спальню вошел Клод Маунсьер.

СКАЧАТЬ КНИГУ: Озон, ЛитРес

| Рубрики: Главы | Обсудить

Сонная реальность. Глава 1

Сонная реальность

Пролог

Ночь была темной. Отраженный от луны солнечный свет почти не проникал сквозь затянутое тучами небо обещавшее дождь небо. Не то чтобы Жак Крейчи не знал, что в марте здесь обычно идут дожди, но… что-то звало его сюда, в эту страну. Он остановился в отеле «Серена», как и в прошлый раз. Даже снял тот же номер. Ну, на том же этаже – это точно. Крейчи прилетел в семь вечера и сразу попытался дозвониться до гида по имени Джокинс Малоба, сопровождавшего его в предыдущем сафари. Шесть попыток в течение часа, и каждый раз Крейчи попадал на автоответчик. Оставалось взять такси и ехать в отель. По дороге Крейчи думал о своей сестре Марте Коен, по вине которой он оказался здесь. Не в первый раз, нет. В первый он был просто политиком, прибывшим в Кению немного отдохнуть. Джокинс Малоба устроил ему двухнедельное сафари, закончившееся трехдневным пребыванием в поселении масаи.

Крейчи не знал точно, но ему казалось, что это было где-то в районе границы с Танзанией. Он видел школу кочевников, устроенную под открытым небом, видел сооруженную по соседству поселение маньятту, где жили прошедшие инициацию будущие войны.

- Вообще-то подобное противозаконно, - напомнил проводнику Крейчи, но уже на следующий день стал свидетелем инициации двух чернокожих девочек.

Он не хотел смотреть на это, но и молча уйти не мог. Поэтому Крейчи говорил – делал то, что у него, как у политика, получалось лучше всего. Вот только здесь его окружали не цивилизованные избиратели, да и сенат с Люксенбургским дворцом остались где-то недосягаемо далеко. К тому же девочки сами хотели пройти эту процедуру. Крейчи знал, что Джокинс Малоба переводит его слова достаточно точно на язык масаи, но они вызывали лишь улыбки и недопонимание. В конце молодая чернокожая женщина взяла Крейчи под руку и повела прочь. Он сопротивлялся, но женщина была сильной и настойчивой. Кровь стучала в голове Крейчи. Он оборачивался, надеясь, что девочки по какому-то чудесному разумению передумают и откажутся от эмората. Женщина, которая вела Крейчи в хижину возле изгороди крааля, сжала ладонями его лицо и заглянула в глаза.

- Все! Хорошо, хорошо. Я успокоился, - сдался Крейчи.

Женщина масаи улыбнулась, взяла его за руки и потянула за собой в хижину из сухого навоза. Крупные капли пота покрывали ее полные, обвисшие груди. Под потолком кружили мухи. Крейчи слышал, как где-то рядом недовольно фыркает скот в краале. В соседней хижине стонал в лихорадке умирающий старик.

- Куда делись ваши ботинки? – спросил гид, когда Крейчи вышел из хижины.

- Хотел бы я и сам знать, - проворчал Крейчи.

Он шел к пыльному «Джипу» проводника, пытаясь понять, почему женщина, отдавшая ему свое тело, спустя пару минут после этого, украла его обувь. Или не украла? Может быть, это был какой-то обычай?

Рой мух кружил возле Крейчи, преследовал его.

- Господи, о чем я только думал? – прошептал он, вспоминая глаза чернокожей женщины в хижине, ее запах, дыхание…

Сейчас, из-за этой женщины Жак Крейчи и вернулся. Вернее, не из-за женщины – из-за ее ребенка. Крейчи не знал, как Джуди Абади, журналист из парижской «Liberation» узнала о той далекой связи.

- Может быть, ей продал тебя твой проводник? – выдвинула предположение сестра Крейчи.

- Думаю, она просто нашла белого ребенка у масаи и решила сделать из этого дешевую сенсацию, - сказал Крейчи, но Марта Коен убедила его, что это дело нельзя пускать на самотек. Вот только она не хотела, чтобы в Кению возвращался сам Крейчи.

- Ты хочешь, чтобы весь Париж говорил о моем внебрачном ребенке от женщины-масаи? – сказал Крейчи, отказавшись от частных услуг.

В самолете он думал о женщине, которая могла родить от него ребенка, пытался вспомнить ее лицо, но уже потом, в Найроби, Крейчи начал представлять ребенка… Своего ребенка. Белая девочка с голубыми глазами и копной медных волос. У Джуди Абади было несколько фотографий, но сестра настояла, чтобы Крейчи не брал их. Сейчас он жалел об этом. Нет, Крейчи всегда был политиком до мозга костей, никогда не планировал заводить семью, но сейчас, в Найроби, за жаренными на углях лобстерами, в ожидании ответа проводника Джокинса Малоба, в окружении всех этих холеных туристов и в сгущавшихся сумерках, когда на улицу лучше не выходить, Крейчи волновался, представляя свою дочь, словно Париж остался где-то в другой жизни, которая никогда не пересечется с настоящим. И головой Крейчи понимал, что ребенок, скорее всего, очередной трюк журналиста, чтобы очернить политика, но вот сердцем… С сердцем было что-то не так – волнение разрасталось, заполняло грудь.

Крейчи позвал официанта и заказал еще тростникового джина. Никто не пользовался бассейном в отеле, но Крейчи нравилось смотреть на его голубую гладь, подсвеченную в наступающих сумерках. Пара туристов с темными бутылками местного пива «Таскер» пытались завязать разговор с Крейчи.

- Простите, но я жду звонка, - отмахнулся он от них, как от назойливых мух.

Туристы ретировались, но проводник в этот вечер так и не позвонил. Он вернулся из сафари лишь три дня спустя. Крейчи ждал его, считая неуместным искать кого-то другого и раскрывать свои тайны еще одному человеку. Хотя вопрос о том, как Джуди Абади узнала о его внебрачном ребенке, оставался открытым. А эти фотографии? Крейчи в очередной раз вспомнил голубоглазую девочку. Чернокожая женщина держала ее на руках, прижимая к груди. Лица матери было не видно, но Крейчи и не узнал бы ее.

***

Молодая пара англичан, которых привез в отель «Серена» Джокинс Малоба, выглядела усталыми и выжитыми как лимон. Их одежда покрылась коркой песка. Они общались с Крейчи на английском, но когда узнали, что он из Парижа, перешли на ломаный односложный французский. Для них Крейчи был еще одним любителем сафари.

- Говорят, попробуешь однажды и уже не сможешь забыть никогда, - влез в разговор Джокинс Малоба.

«На скольких языках говорит этот гид?» - подумал Крейчи, затем вспомнил фотографии ребенка, которые показала его сестре Джуди Абади. Марта считала, что проводник просто обязан был иметь отношение к этой истории. «Да, имеет, - подумал Крейчи, продолжая бездумно общаться с молодоженами. – Он привез меня в то поселение. Все остальное я сделал сам».

Запах пыли и загорелые, обветренные лица супружеской четы Йорк вернули Крейчи в реальность. Близость поездки нависла над головой, словно лезвие гильотины. Крейчи и сам не заметил, как заговорил с молодоженами о поселениях масаи. Особенно о загонах, где кочевники держали свой скот. Англичане помрачнели и признались, что проводник показал им поселения издалека, сославшись на недовольство масаи, когда к ним приходят чужаки. Потом молодожены раскланялись, пообещав встретиться с Крейчи вечером. Он не возражал – сейчас Крейчи готов был согласиться с чем угодно, лишь бы его оставили наедине с гидом. Несколько раз во время разговора Джокинс Малоба порывался уйти, но Крейчи попросил его задержаться, сказав, что им нужно поговорить наедине, и сейчас, наблюдая, как уходят молодожены, гид терпеливо ждал. На его черном лице не было ничего, кроме усталости.

- Давай я угощу тебя холодным пивом, - предложил Крейчи. Проводник отказался. – Может быть тогда кофейный ликер?

- Душ. Холодный душ и пара часов сна, - сказал Малоба. – И еще нужно починить «Джип»… Туристов много – машина одна…

- Джуди Абади тоже была туристом?

- Кто?

- Журналист из «Liberation»… Кто-то отвез ее в то поселение, где мы были с тобой, и показал женщину, которая украла у меня обувь.

- О! – гид удивленно поднял густые брови, посмотрел на Крейчи и удивился еще больше, когда понял, что Крейчи обвиняет его в разглашении той мимолетной интрижки. – Нет, - сказал Малоба.

- Что «нет»?

- Я не имею к этому отношения.

- Как же тогда она узнала о ребенке?

- О ребенке? – гид снова удивленно нахмурился. – О! – протянул он, но уже как-то совсем фальшиво.

- Так это мой ребенок? – спросил Крейчи.

- Это ребенок масаи, - осторожно сказал Малоба.

- Но она белая!

- Белая… - согласился гид.

Крейчи снова вспомнил фотографии Джуди Абади – голубоглазая девочка на руках чернокожей женщины, прошедшей в юности обряд эмората. И такая же судьба ждет этого ребенка. Крейчи вспомнил мычание коров и жужжание мух, мальчиков в черных одеждах, которые вскоре станут воинами. Вспомнил хижину, запах пота и навоза.

- Ты должен отвести меня к ней, - сказал Крейчи. – Мне нужно увидеть ее, - он заглянул гиду в глаза. – Если, конечно, ты не знаешь что-то еще… Что-то о девочке… Я имею в виду… Если отцом мог быть кто-то другой… - Крейчи окончательно запутался в формулировках.

- Мы сможем отправиться на сафари утром, - сказал монотонно гид.

Крейчи кивнул и спешно отвернулся. Париж окончательно стал далеким и недосягаемым. Как и весь его этикет, вина, кухня. Здесь была маисовая каша, рыба в томатном соусе, черепаховая похлебка и банановое пиво. Крейчи пообедал не особенно вдумываясь в то, что ест – лишь рот горел от острых приправ, да мочевой пузырь стучался изнутри, напоминая о выпитом «Уйт Кэпе». К вечеру, встретившись с молодоженами из Англии, Крейчи добавил к выпитому местному пиву изрядную порцию кофейного ликера, забрав полупустую бутылку «Кении Голд» с собой в номер. Но алкоголь не пьянил, скорее, помогал собраться и все обдумать… Обдумать, но ничего не решить.

Когда утром позвонил Малоба, Крейчи с трудом поднялся с кровати. Его тошнило, а в голове пульсировала настоящая кузня. Что касается гида, то он до зависти был свеж и полон сил.

Брезентовая крыша на его пыльном «Джипе» желтого цвета была убрана. Свежий ветер бил в лицо. На Крейчи были надеты джинсы, рубашка с длинным рукавом и новые солдатские ботинки, которые он испачкал, не успели они выехать из Найроби.

Гид молча ждал, когда желудок Крейчи успокоится, избавившись от вчерашних излишеств, затем протянул ему бутылку с водой. Шагах в тридцати от машины пара жирафов национального парка Найроби демонстративно отвернулись в сторону. Крейчи слышал, как шумит «Момбаса Роуд», с которой Малоба свернул, как только заметил нездоровую бледность Крейчи. Шум дороги ассоциировался у Крейчи с остатками цивилизации, тщетно цеплявшейся за него, сдавая позиции.

Скоро пыльный «Джип» свернет с оживленного шоссе на Найроби-Наманга, пересечет мост «Китенгела» через похожую на большое болото реку и, не пройдет часа, как окажется в Каджиадо, миновав который почти сразу оставит дорогу, устремившись по саване к поселению масаи…

Так думал Крейчи. Думал, пока они не проехали Каджиадо, продолжив движение по Ати-Ривер к границе с Танзанией. «Это не то поселение, - оживился Крейчи. – Белый ребенок живет не там, где я был». Мысль об этом принесла покой и разочарование одновременно.

- Я думаю, нам лучше вернуться в Найроби, - сказал Крейчи.

- Плохо себя чувствуешь? – спросил Джокинс Малоба.

- Нет, просто в прошлый раз мы были в другом поселении, если где-то я и мог оставить ребенка, то только там.

- Масаи кочевники. Ты живешь в Париже, они – в саване.

***

В расположенном на границе с Танзанией городе они свернули налево. Десяток чернокожих ребятишек гоняли футбольный мяч возле белой церкви. Крейчи попытался представить, как белая девочка масаи впишется в эту чернокожую стройность. «Да, верно, - хмуро подметил Крейчи. – Никак не впишется. Она будет кочевником. И мало того, что ей придется пройти эморат, так она еще станет жить в хижине из навоза, превратится в одну из жен, которая должна присматривать за детьми и скотом мужа. Причем скот будет цениться больше». Почувствовав тошноту, Крейчи снова попросил гида остановиться. Но желудок был уже пуст, поэтому политик лишь постоял на обочине пару минут и вернулся назад в машину. Малоба достал панаму и протянул Крейчи.

Дорога снова стала безлюдной. Какое-то время, поднимая клубы пыли, «Джип» катил по ней, затем свернул в савану, спугнув стадо зебр, которые еще долго бежали недалеко от машины, словно дельфины, провожавшие матросов корабля в море. Малоба не пользовался ни компасом, ни навигатором, но Крейчи сейчас меньше всего хотел пускаться в расспросы, как гид ориентируется в этой местности. Голубоглазая девочка с медными волосами – вот что сейчас волновало его больше всего, и чем ближе было поселение масаи, где родился этот ребенок, тем волнение становилось сильнее, отодвигая на второй план все остальные тревоги, включая похмелье.

Запах поселения масаи. Крейчи почувствовал его раньше, чем увидел само поселение. Недавние дожди превратили подъезд почти в болото. Грязь и навоз смешивались. Колеса «Джипа» буксовали, выбрасывая в воздух фонтаны грязи, но машина уверено ползла вперед. Жирные мухи окружили Крейчи, но казалось, совершенно не замечали гида. Несколько молодых воинов масаи в красных накидках вышли встречать «Джип». Они увидели Джокинса Малоба и приветливо помахали ему. Крейчи слышал, что некоторые воины масаи пьют кровь быков – протыкают яремную вену, сцеживают нужное количество крови, затем обрабатывают рану, сохраняя животному жизнь. Крейчи не знал, почему вспомнил это именно сейчас, но мысль об этом вызвала новый приступ тошноты. Даже во рту появился металлический вкус.

- Дать воды? – спешно предложил ему Малоба.

Крейчи отказался, выбрался из машины, тут же утонув левой ногой в свежей коровьей лепешке. Молодые воины масаи хмуро наблюдали за ним. «Может быть, одного из этих мальчиков я видел год назад на посвящении?» - подумал Крейчи, вспомнил детали инициации и почувствовал, как возвращается тошнота. Наблюдавший за ним гид снова потянулся за бутылкой с минеральной водой.

- Просто отведи меня к девочке, - сказал Крейчи.

- Фотографии делать будешь?

- Что?

- Если делать фотографии, то нужно заплатить чуть больше, - Малоба кивнул в сторону молодых воинов масаи.

- Они что, зарабатывают деньги, показывая туристам белого ребенка? – спросил Крейчи, меряя подростков недовольным взглядом. – Зачем им деньги?

- Они могут прийти в магазин.

- В магазин? – Крейчи пытался обдумать это, но видел только белую голубоглазую девочку. – Заплати им и отведи меня к ребенку, - сказал он Малобе.

Гид выбрался из машины и заговорил с молодыми воинами на масаи. Крейчи не смотрел, сколько денег Малоба передал подросткам, зная, что сумма все равно будет завышена, когда настанет время рассчитывать с гидом за услуги. Выстроившиеся полукругом хижины без окон ждали его. Вернее, ждала одна, в которой находился белый ребенок. Молодой воин отделился от своих друзей и жестом велел Крейчи следовать за ним. Загон для животных в центре поселения был почти пуст.

- Куда делись коровы? – спросил Крейчи своего гида.

- Паразиты, - хмуро буркнул Джокинс Малоба.

Идущий впереди молодой воин масаи услышал знакомое слово на чужом языке, обернулся и начал указывать Крейчи на хижины, напевая что-то на своем странном, тональном языке.

- Он думает, что ты - доктор, который пришел лечить его народ, - пояснил гид. – Кажется, у них вспышка какой-то болезни. Не знаю. Но нам лучше убраться отсюда, как можно быстрее.

Крейчи вздрогнул, услышав дикие крики в одной из хижин. Тощая корова в загоне замычала, опустилась на колени, а затем повалилась набок. Молодой воин масаи указал на корову и снова начал что-то эмоционально объяснять Крейчи.

- Скажи ему, что я не доктор, - попросил Крейчи своего гида.

- Пусть лучше все остается, как есть.

Окруженные роем полусонных мух они вошли в хижину. Крейчи увидел чернокожую женщину и двух детей, которых она держала на руках – один черный как ночь, другой неестественно белый. Крейчи так и не смог вспомнить мать этих детей, лишь отметил, что она больна. Крупные капли пота катились по черному, осунувшемуся лицу. Шея была распухшей. Крейчи опустил глаза к белому ребенку – рыжеволосая девочка с голубыми глазами. Она смотрела на него, и он чувствовал, как останавливается время, здесь, в этом умирающем поселении. Где-то за спиной заговорил воин-масаи.

- Чего он хочет? – спросил Крейчи, не оборачиваясь, своего гида.

- Спрашивает, сможешь ли ты вылечить мать этих детей.

- Скажи, что для этого нам придется забрать ее с собой в Найроби, - принял решение Крейчи.

- Плохая идея, - сказал гид.

- Тогда она умрет.

- Это масаи. Если спасать каждого кочевника…

- Эта белая девочка может быть моей дочерью, - Крейчи обернулся, уставившись на гида стеклянными глазами, словно лихорадка уже проникла и в его кровь. Лихорадка цивилизации, столкнувшейся с дикой природой.

***

Болезнь распространялась быстро, стремительно. Когда Жак Крейчи позвонил из клиники Найроби своей сестре Марте Коен, у него уже ныли суставы и болела голова. Врач по имени Джозеф Ситима, который обследовал женщину и детей масаи, привезенных Крейчи в больницу, осмотрел самого Крейчи и заверил, что причин для беспокойства нет.

- Возбудителем трипаносомоза являются мухи цеце, - сказал врач, - а на вашем теле я не нашел следов от их укусов, поэтому…

- А девочка? – спросил Крейчи.

- Девочка?

- Я говорю о масаях, которых мы привезли с гидом в больницу.

- Боюсь, у женщины паразиты уже проникли в центральную нервную систему, а у детей… - Джозеф Ситима нахмурился. – Вы знаете, как белая девочка попала к кочевникам?

- Это может как-то повлиять на лечение? – спросил Крейчи, оставаясь в большей степени политиком, чем отцом.

- Нет, - покачал головой врач. – Белую девочку лечить не надо. Но вот второй ребенок…

Крейчи слушал остальное только ради приличия. Сейчас главным было позвонить сестре и предупредить, что придется задержаться в Найроби. Да, и еще нужно узнать, где здесь можно будет конфиденциально провести анализ ДНК, а потом…

- Ты хочешь забрать ее в Париж? – растерялась сестра, когда Крейчи позвонил, рассказав о своих планах.

- Если она окажется моей дочерью, то да.

- А как же мать?

- Ее мать кочевник. У нее нет даже паспорта. К тому же эта женщина, возможно, не выживет.

- Не выживет?

- Да, кажется, в поселении была вспышка какой-то местной болезни, так что…

- Ты не заразился?

- Врач сказал, что паразиты передаются через укусы мух. Он осмотрел меня и заверил, что причин для беспокойства нет.

О недомогании Крейчи умолчал. Он попрощался с сестрой и отправился в расположенный по соседству с больницей китайский ресторан. Лимфоузлы на шее распухли, но горло не болело. Дорога до ресторана отняла все силы. Крейчи сел за стол, тщетно пытаясь отдышаться. В ушах шумело. Аппетит окончательно пропал. На соседнем столе стояла жареная утка с золотистой корочкой. Крейчи смотрел на нее, но не чувствовал ничего, кроме тошноты. Не прибавили аппетита и приготовленные на пару креветки, которые принес официант. «Нужно выспаться, - сказал себе Крейчи. – Просто выспаться».

Он расплатился за ужин и вернулся в отель «Серена». Сил не хватило даже раздеться. Крейчи повалился на кровать, надеясь, что утром придет в норму, но сна не было. Он просто лежал, находясь где-то на грани – не спал и не бодрствовал. Немного забыться удалось лишь ближе к утру, да и то это не было сном. Время просто как-то сжалось, выкинув из жизни несколько беспокойных часов.

***

Неделю спустя Крейчи позвонил сестре второй раз. Позвонил из больницы. Доктор Джозеф Ситима стоял рядом. Три дня назад он назначил Крейчи лечение сурамином, обнаружив трипаносомы в его крови, а два часа назад сообщил о результатах анализа ДНК.

- Я хочу, чтобы ты приехала в Найроби и уладила юридические вопросы касательно моей дочери, - сказал Крейчи сестре. – Я бы сделал все сам, но… - Он не хотел расстраивать сестру, но и не сообщить о своей болезни не мог. – У меня нашли… - Крейчи посмотрел на доктора Ситима, пытаясь вспомнить название паразитов, плодившихся сейчас в его крови. А эта отрава, которую кололи ему внутривенно? Как называлось это лекарство? Да и лекарство ли? – Послушай, Марта, давай я дам трубку врачу, и он все объяснит тебе, - сдался Крейчи и протянул трубку Джозефу Ситиме.

Откинувшись на подушку, Крейчи слышал, как доктор говорит Марте о родезийской форме болезни, о паразитах в крови, о лечении сурамином и пентамидином. Крейчи чувствовал, что засыпает, убаюканный этим идеальным английским чернокожего врача, но потом услышал, как Ситима сказал Марте Коен, что мать белой девочки умерла, и сон сбежал, объявив хозяину бойкот.

- Нужно устроить достойные похороны, - сказал Крейчи врачу.

Ситима бросил на него короткий взгляд и продолжил разговор с Мартой Коен. Крейчи поджал губы и уставился на часы. До следующей инъекции сурамина оставалось чуть меньше трех суток. Размышляя об этом, Крейчи не заметил, как ушел доктор Ситима. Крейчи попытался вспомнить дочь. «Нужно дать ей имя», - подумал он, решив, что если кочевники как-то и называли ее, то это уже никто не узнает, да и не подойдет это имя для той жизни, в которую скоро окунется девочка… Но жизнь изменится.

Крейчи не знал, но не пройдет и пары лет, как весь мир станет другим. Правда Крейчи не увидит этого. Он умрет через две недели. Апатия и сонливость сменятся маниакальной гиперактивностью, а затем комой. Крейчи будет еще жив, когда в больницу с теми же симптомами попадет его гид Джокинс Малоба.

Марта Коен прибудет в Найроби за три дня до смерти брата. Она отправит его тело в Париж, но сама не сможет покинуть Кению, потому что не пройдет и месяца, как сначала Найроби, а затем и вся страна будут закрыты на карантин.

Вспышка африканского трипаносомоза захлестнет весь континент. В больницах и моргах не будет свободных мест. Применяемые ранее для лечения препараты окажутся неэффективными. Смерть, паника и мародерства накроют город гигантской волной отчаяния и хаоса. Люди будут штурмовать больницы, чтобы получить сурамин. Органические соединения мышьяка на черном рынке станут на вес золота… Но спасения не будет.

Поражающие нервную систему паразиты будут распространяться воздушно-капельным путем, не имея отношения ни к мухам, ни к клопам. Успевшие покинуть континент в первой волне туристы, принесут мутировавших трипаносомовых в свои города.

Не пройдет и полугода, как эпидемия распространится в Европе. Эпидемиологи отметят вспышки болезни в Южной и Северной Америке.

Мир вздрогнет, вскрикнет и замолчит. Города опустеют. Крысы и стервятники заполонят улицы, продолжая инстинктивно драться между собой за найденное мясо, хотя недостатка в мертвецах не будет…

Глава первая

Восемнадцатое поколение от начала Возрождения.

Колония №7. Столица Мира. Население – 7008 человек.

Ведущий социолог – Аника Крейчи. Возраст – 27 лет. Последний известный родственник до Возрождения – Марта Коен. Средняя продолжительность жизни представителей рода после Возрождения – 63 года. Риск врожденных заболеваний рода 16.2 процента. Средняя репродуктивная активность рода – 1.2 процента. Коэффициент деградации за последние шесть поколений – отрицательный. Количество благоприятных партнеров для репродукции – 78 человек (включая данные переписи за предыдущее поколение). Использование генофонда рода в программе клонирования – 7.3 процента. Наличие собственного клона – отсутствует. Процентная польза использования клонов за последние 7 поколений – родовая линия не задействована в программе. Процентная польза рода от начала Возрождения – 82.6 процента. Процентная польза рода за последние три поколения – 32.4 процента. Наиболее благоприятная роль в обществе – репродуктивная функция.

***

Отчеты подобного рода из аналитического отдела исправно приходили каждый год, но Аника Крейчи так же исправно отправляла их в урну, не читая. Нет, когда-то, конечно, читала, но после того, как ей на шею повесили ярлык репродуктивной функции, как единственно полезной для общества, решила послать отдел статистики и планирования жизни к черту. Не рассматривала она и кандидатуры мужчин, которые присылались так же исправно, как отчеты статистики. Правда с мужчинами интерес иногда брал верх, и Аника все-таки изучала фотографии. «Ведь никто меня ни к чему не обязывает», - говорила она себе. Так же говорила она каждое будничное утро по дороге на работу, когда проходила мимо высокого здания из белого, непрозрачного стекла, где располагался комитет по контролю над рождаемостью. «Никто меня ни к чему не обязывает. Никто кроме меня самой». Да, Аника была уверена, что когда-нибудь это обязательно случится. Материнский инстинкт возьмет верх. Давлению общества станет невозможно противостоять. Или же просто один из тех кандидатов в отцы окажется тем самым… О последнем Аника старалась не думать, а если и думала, то давно научилась контролировать ход своих мыслей, не допуская ничего лишнего, чтобы потом избежать бессонных ночей и дневных мигреней.

- Как же просто было людям до Возрождения, - сказала как-то Аника коллеге по работе Лоле Бор. – Никакого контроля рождаемости. Никаких родственных связей… Ты можешь представить себе город, где проживало несколько миллионов людей?

- Я боюсь представлять, потому что на эти несколько миллионов почти один приходился на мужчин среднего возраста, - сказала Лола Бор.

Спустя два месяца она вступила в программу репродукции. Комитет контроля проверил варианты и отослал резюме Лолы наиболее благоприятным партнерам. От одного из них Лола забеременела. Аника хорошо запомнила день, когда подруга сообщила ей об этом, а так же день, когда Комитет принял решение избавиться от плода вследствие непредвиденных генетических мутаций. Лола улыбалась и говорила, что только у пяти процентов современных женщин получается родить здорового ребенка с первого раза. От одной до пяти попыток было нормой – так сообщала статистика. Лола пыталась двенадцать раз. И с каждой новой неудачей ее вера в статистику таяла на глазах. Комитет давно внес Лолу в список неспособных к репродукции женщин, перестав присылать анкеты наиболее благоприятных кандидатов, но Лола уже не могла остановиться.

- Мне кажется, это какой-то заговор, - сказала она Анике за два дня до своего побега. – Они просто не хотят, чтобы я родила ребенка.

Потом она сбежала, покинув город. Люди из Комитета встречались с Аникой, пытаясь узнать, где может быть ее подруга, но Аника не знала, а если бы и знала, то все равно не сказала. Ей было жаль подругу и хотелось верить, что в ее словах есть доля смысла. Что будет после, Аника не думала. Наверное, если Лола вернется со здоровым ребенком, Комитет просто признает свою ошибку и все. В это, по крайней мере, хотелось верить. История закончится хорошо. Все истории должны заканчиваться хорошо. Включая жуткие и непонятные. Но потом Лола связалась с Аникой, попросив помощи, и Аника стала частью этой странной истории. Она помогла подруге пробраться в город и укрывала в своей квартире вплоть до дня родов.

- Нет, не уходи, я не справлюсь одна, - сказала Лола.

Аника осталась. Роды не были сложными, и в какой-то момент Аника начала верить, что Комитет действительно ошибся, и с ребенком Лолы все в порядке. Но потом младенец появился на свет, и надежды рухнули. Комитет не ошибался. Медицина не ошибалась.

***

Судебный процесс был коротким и открытым для всех Колоний, за исключением города Клонов. Хотя последний, по сути, никогда и не считался частью нового мира. Скорее, это был просто эксперимент, плацдарм для чего-то более серьезного. Да и клоны не были полноценными людьми. Медики заявляли, что когда-нибудь настанет день, и клоны станут членами общества начала Возрождения, с возможностью полноценной репродукции. Но пока это была мечта, фантазия. Пока это были живые куски мяса, запрограммированные на самопожертвование, в случае если кому-то из жителей Семи Колоний потребуется пересадка органов.

Ученые нового мира обещали, что когда-нибудь жизнь человека будет продлена как минимум вдвое. Обещали прирост населения. Обещали последние двенадцать поколений, но так и не ушли дальше города Клонов.

Он был построен на острове, где с начала Возрождения находилась Первая Колония, и сейчас судебный процесс над Лолой Бар склонялся к тому, чтобы отправить мать и ребенка на остров. Суд, который за последние десять поколений не вынес ни одного смертного приговора.

Аника никогда не уточняла, но на протяжении последних пяти-семи поколений не было в обществе и убийств. Ценность человеческой жизни достигла абсолюта, но вот суд над Лолой Бор… Аника так и не решила, что чувствует по этому поводу. Нет, конечно, подобные прецеденты были и прежде, но кто мог подумать, что это произойдет с лучшей подругой? Аника не сомневалась, что Лолу отправят в Город Клонов. Немного подправят воспоминания, проведут пару косметических операций, чтобы скрыть пупок, которого никогда не было у клонов, и превратят в еще один кусок мяса. Мать и ребенок, если, конечно, мать не откажется от ребенка. Но Лола не откажется – Аника не сомневалась. Поэтому и результат открытого судебного заседания не вызывал у нее вопросов.

***

Макс Вернон. Конечно, Аника Крейчи знала главу Колоний в лицо, но никогда не думала, что встретится с ним лично. Это произошло спустя три месяца после того, как Лолу Бор и ее ребенка отправили в город Клонов. Он был высоким и статным брюнетом… И еще он был одним из тех, кого советовал ей Комитет в качестве желательного отца будущего ребенка. Комитет никак не выделял главу Колоний – в списке он был просто одним из многих. Но сейчас, поднимаясь в его кабинет, Аника Крейчи почему-то думала, что Макс Вернон вызвал ее к себе именно потому, что выбрал из списков Комитета. Волнение было приятным и злило одновременно. Никогда прежде Аника не думала, что Макс Вернон может стать отцом ее ребенка, а тут вдруг… «И ведь отказаться я не смогу! – злилась, заливаясь краской Аника. – Кто сможет, когда перед тобой глава Колоний?! Несправедливо. Совсем несправедливо». Аника готова была вспыхнуть, закатить скандал в приемной, чтобы ее выставили вон, не позволив увидеть Макса Вернона, но секретаря не было – пустой стол, пустое кресло. Дверь в кабинет Вернона открыта.

- Вот черт! – Аника чувствовала себя загнанной в угол.

Нет, сбежать уже не удастся. Да и глупо бежать. Значит, нужно идти вперед, в кабинет.

Стол главы Колоний стоял возле окна. Старый стол, как и вся мебель в этом кабинете. Казалось, что здесь должен находиться дряхлый старик, а не мужчина в расцвете сил. Аника встретилась взглядом с голубыми глазами Макса Вернона и смущенно промямлила о том, что получила официальное приглашение.

- Может быть, это конечно ошибка, и если так, то я сейчас же уйду… - спешно затараторила она и тут же запнулась на полуслове, увидев улыбку на лице главы Колоний.

- Здесь нет ошибки, - сказал он, указав на старый диван, предлагая Анике сесть. Протертая кожа пахла пылью времени и чем-то порочным – так, по крайней мере, показалось Анике, когда она села на старый диван. – Выпьете что-нибудь? – предложил Макс Вернон.

- Выпить? – Аника растерянно уставилась на такой редкий в современной жизни мини-бар с красивыми, разноцветными бутылками. Названия ни о чем ей не говорили.

- Что тебе нравится? – спросил Макс Вернон. – Вино? Мартини? Что-то покрепче?

- Я не знаю… - Аника глуповато улыбнулась. Сколько раз за свою жизнь она пробовала спиртные напитки? Три? Пять? А сколько раз слышала о вреде алкоголя? Тридцать тысяч раз? Пятьсот тысяч? Никто не запрещал алкоголь, но никто его уже и не покупал. – Не думала, что где-то еще делают нечто подобное, - честно призналась Аника, указывая взглядом на бутылки в мини-баре.

- Это ограниченная серия, - Макс Вернон улыбнулся, показав безупречно белые зубы.

Изобразив понимание Аника кивнула. Улыбка Вернона стала шире. Теперь она уже не притягивала взгляд, не располагала к себе, а смущала, вызывала дискомфорт.

- Так что тебе налить? – спросил он и спешно предупредил, что не потерпит отказа.

- Ну, если так… - Аника растерянно уставилась на красивые бутылки.

- Если не разбираешься, то выбери ту, которая нравится тебе больше всего, - посоветовал Макс Вернон.

Идея понравилась Анике и помогла ей отвлечься – красные, зеленые, синие, желтые бутылки смотрели на нее, и каждая была красива по-своему. «Нет, так выбор не сделать», - решила Аника и начала изучать формы бутылок.

- Мне нравится вон та, с пупырышками, - наконец решилась она.

Несколько долгих секунд Вернон смотрел на бутылки, пытаясь понять, о какой из них говорит Аника.

- Зеленая, - помогла ему Аника.

- Конечно, - Вернон снова широко улыбнулся. – Хороший выбор. Крепкий, но хороший.

***

Они разговаривали больше часа. Разговаривали ни о чем. Особенно Вернон. Анике казалось, что за это время он не сказал вообще ничего важного, хотя слов было много. И еще было много алкоголя. Аника чувствовала, как приятно гудит у нее в голове. Нет, она не была пьяна, но напряжение отступило, сдало позиции. Благодаря этому, когда Вернон заговорил о пользе рода Крейчи для общества, Аника не покраснела, не смутилась. Лишь окинула главу Колоний внимательным взглядом, готовая принять свою, согласно отчетам Комитета, наиболее благоприятную роль в обществе. В конце концов когда-то это должно было случиться, а Вернон, согласно все тем же отчетам, был одним из наиболее подходящих кандидатов.

- Твои предки всегда были близки к Комитету, - неожиданно сказал Макс Вернон. – Особенно если посмотреть первые поколения после начала Возрождения.

- Да, я тоже слышала об этом, - улыбнулась Аника, представляя Вернона отцом своего будущего ребенка.

- Что же случилось? Последние поколения решили отойти от политики? Потеряли интерес?

- Возможно.

- А ты? Ты стала социологом, но вместо того, чтобы получить работу в Комитете, предпочла студенческую аудиторию?

- Быть учителем не так уж и плохо, к тому же… К тому же Комитет уже повесил на меня ярлык репродуктивной функции, как наиболее полезной для общества, - Аника утопила взгляд на дне своего стакана, где плескались остатки абсента, от которого было так тепло в желудке и так легко в голове.

- И тебе это нравится? – спросил Вернон.

- Что нравится? – Аника заставила себя не смотреть на него. – Ты хочешь знать, нравится ли мне моя роль в обществе?

- Твоя подруга была младше тебя, но у нее было двенадцать попыток родить здорового ребенка. У тебя ни одной. Почему?

- Мою подругу отправили в город Клонов.

- Тебя пугает Город Клонов?

- Нет, но меня пугает одержимость, с которой Лола Бар пыталась родить здорового ребенка. Боюсь, что если я начну, то не смогу остановиться, как и она.

- Так ты ни разу не пробовала?

- Нет, но Комитет и так сообщает об этом в анкетах.

- Ну, это официально…

- Я не нарушаю закон, глава Колоний, - Аника покраснела, но все-таки решила, что пришло время посмотреть Вернону в глаза.

Эта дерзость понравилась ему. Аника буквально почувствовала это где-то внизу живота, не в голове. Это не было логикой, это было… было… Инстинктом? Врожденным чувством влечения, которым наградила природа мужчину и женщину?

- Думаю, судьба Лолы Бор тебе не грозит, - сказал Макс Вернон. Он не смотрел Анике в глаза. Его привлекал ее румянец – алые пятна на щеках и шее. Если бы вырез платья был чуть ниже, то он смог бы увидеть эти пятна и на груди Аники. – Я читал твое личное дело…

- Да, я тоже читала, - неожиданно смело прервала его Аника. – Мой род имеет один из самых низких показателей врожденных заболеваний, а коэффициент деградации рода за последние шесть поколений стал отрицательным… Как социолог современного общества могу сказать, что это редкость. Таких женщин во всех Колониях не больше дюжины.

- Включая Первую Колонию?

- Первую? – Аника нахмурилась. Чувство флирта, которое, как ей казалось, имеет место быть, рухнуло. – Уже много поколений Первую Колонию населяют клоны. Это их город. Их мир.

- Так ты считала их?

- Нет… - она нахмурилась сильнее. – Как я смогу это сделать? Статистики нет. К тому же их репродуктивная функция реализуется посредством пробирок. Да и сами клоны… Это же не люди… - Нет, Аника никогда в действительности так не думала, особенно после того, как ее подруга с ребенком отправились в этот город, но сейчас… Сейчас она не была социологом и подругой. Сейчас она была просто женщиной, которая уже устала от разговоров с мужчиной. Но мужчина этот смотрел на нее и улыбался. И в улыбке этой не было флирта. – Что? – растерялась Аника. – Что я сделала не так?

- Твой род всегда выступал против города Клонов, ведь так?

- Что это меняет? Какое отношение имеет ко мне? – Аника едва снова не напомнила главе Колоний о своей репродуктивной функции, как наиболее благоприятной.

- Скажи мне, как ты сама относишься к этому городу? – спросил Вернон.

- Моя подруга была сослана туда. Ей промыли мозги и выбросили из Колоний. – Румянец оставил щеки Аники. Теперь ее лицо обрело мертвенную бледность, явив россыпь незаметных прежде веснушек. – Вы спрашиваете, как я отношусь к клонам? Теперь, когда Лола Бор обречена провести бок о бок с ними всю свою жизнь, я искренне надеюсь, что у них больше человечности, чем нам говорят.

- Очень хорошо, - улыбнулся Макс Вернон.

- Хорошо? – Взгляд Аники был холодным, жестким. – Ничего хорошего. Если Комитет узнает о том, какие у меня взгляды, то, полагаю, моя роль в обществе, кроме репродуктивной, резко устремится к нулю.

- Комитет не узнает.

- И это говорит мне глава Колоний?

- У меня скоро выборы.

- И что это меняет?

- Мне нужны союзники.

- Если честно, то я думала, что вам нужна женщина, - выпалила Аника и тут же пожалела. – Простите.

- Да нет. Все нормально, - Вернон улыбнулся. Снисхождение отражалось на его лице лишь мгновение, но этого хватило, чтобы Аника снова покраснела. – Налить вам еще выпить? – предложил глава Колоний.

Аника пожала плечами.

- Есть очень хорошее вино. – Вернон поднялся на ноги, подошел к мини-бару. – Бутылка, конечно, не самая красивая, но зато содержимое…

Аника смотрела, как он достает из шкафа пару бокалов. Судя по тому, как он ловко пользовался штопором, можно было понять, что это для него привычное дело. И еще вино – красное, густое. Аника видела, как оно заполняет бокалы, скатывается тяжелыми каплями по стеклу.

- Вот, попробуйте, - глава колоний подошел к гостье, забрал у нее стакан с остатками абсента.

- Пахнет неплохо, - сказала Аника, взяв предложенный бокал вина.

- Пахнет просто замечательно, - сказал Макс Вернон и осторожно, но без тени неуверенности, сел на старый диван рядом с Аникой. – Говорят, что хорошее вино следует разливать заранее, чтобы оно могло немного подышать, но, думаю, в нашем случае, можно пропустить эту условность. – Продолжая смотреть на Анику, он жестом предложил ей пригубить бокал.

- Да, намного лучше, чем то, что мы пили до этого, - согласилась Аника, сделав небольшой глоток.

- Мне нравится это вино за его послевкусие. – Макс Вернон снова жестом предложил Анике сделать еще один глоток.

Он не двигался, но она буквально чувствовала, что с каждым новым мгновением его тело перемещается все ближе и ближе к ней. И это вино… казалось, что оно пьянит сильнее абсента. Или же это было не вино?

- Скажите честно, - попросил глава Колоний, - о чем вы подумали, когда получили приглашение сюда?

- Честно? Ни о чем. Сначала ни о чем.

- А потом?

- Вы были в моем списке Комитета наиболее благоприятных партнеров.

- Да, об этом я тоже знаю.

- Но наш разговор… Это что, всегда происходит так странно?

- Лола Бор никогда не рассказывала вам?

- Рассказывала, но…

- Но что? – Вернон снова попросил жестом не забывать о вине в бокале.

Аника кивнула, вздрогнула, едва не подавившись вином, когда увидела, что глава колоний подвинулся еще ближе к ней, протянув руку к шнуровке на груди платья. У него были длинные, ухоженные и ловкие пальцы, которыми он пытался развязать пару узлов.

- Это снимается не так, - сказала Аника.

- Нет?

- Это просто украшение.

Пальцы главы Колоний потеряли интерес к узлам шнуровки.

- Сзади есть молния, - сказала Аника.

- Сзади? – Вернон подвинулся ближе. Аника отметила, что лицо его было таким же идеальным, как и пальцы – ни намека на щетину или дефекты кожи. Даже белки глаз – белые, чистые, без намека на красные прожилки. Его руки скользнули по ее пояснице, нащупали замок змейки. – И кто помогает тебе застегивать платье? – спросил он.

- Никто, - Аника чувствовала его дыхание. Оно касалось ее лица и было таким же чистым и безупречным, как руки, лицо, белки глаз.

- Наверное, сложно одеваться одной? – спросил глава Колоний.

- Я привыкла.

- Понятно. – Вернон потянул замок вниз, заставив Анику напрячься. – Твое вино.

- Что?

- Ты все еще не допила его.

- Да, - Аника уставилась в бокал. Атмосфера вокруг накалилась.

- Чего же ты ждешь? – Макс Вернон сбросил с ее плеч бретельки платья.

- Не думаю, что алкоголь способствует репродукции, - сказала Аника, продолжая смотреть в свой на четверть полный бокал. – Риск отклонений и так велик, поэтому… - она напряглась, когда Вернон спустил верхнюю часть ее платья, обнажив грудь. – Мне кажется, будет лучше немного подождать… Для репродукции лучше…

- Не думай сейчас о репродукции, - посоветовал Вернон.

- Не думать? – растерялась Аника. – Но тогда зачем ты… зачем мы…

- Ради удовольствия.

***

Аника не знала, сколько прошло времени. То ли от выпитого, то ли от происходящего голова шла кругом даже после того, как все закончилось. Дверь в кабинет по-прежнему была открыта, но в приемной никто так и не появился. Старый кожаный диван начал казаться неприлично липким, непристойно липким. Это чувство сохранилось и после того, как Аника поднялась на ноги, чтобы привести себя в порядок. Руки дрожали, и ей долго не удавалось застегнуть змейку на спине. Макс Вернон отошел к окну и смотрел на раскинувшийся внизу город. Аника смотрела на его спину, не зная, что делать дальше. Уйти? Что-то сказать? Ее недопитый бокал с вином стоял на полу. Наконец-то совладав с молнией платья, Аника одернула подол, расправила складки, но так и не смогла заставить себя сесть обратно на кожаный диван. Этот липкий, старый диван. Не могла она и уйти. Нужно было что-то сказать. Но что? Аника не придумала ничего лучше, кроме как смущенно покашлять, привлекая к себе внимание. Глава колоний обернулся, окинул ее внимательным взглядом.

- Все в порядке? – спросил он.

Аника кивнула и покраснела.

- Тебе не понравилось?

- Что?

- То, что было между нами.

- Я не знаю. Репродукция – длительный процесс.

- Я говорю не о репродукции. Я говорю о моменте. К тому же согласно данным комитета по контролю над рождаемостью твоя овуляция закончилась неделю назад. Так что о репродукции можешь не думать. Только момент.

- Диван был очень липким, - сказала Аника первое, что пришло в голову, и тут же покраснела, увидев улыбку на лице главы колоний.

- Да, с диваном действительно нужно что-то делать, - согласился он.

Аника заставила себя улыбнуться. Атмосфера снова начала накаляться, но на этот раз напряжение было вызвано неловкостью.

- Что-то не так? – спросил Макс Вернон.

- Я не знаю, что нужно делать после, - призналась Аника. – Я должна что-то сказать и уйти? Или просто уйти? Или…

- Для начала ты бы могла допить свое вино.

- Вино?

- Я пригласил тебя сюда не только ради того, что было между нами.

- Нет?

- Возьми бокал… - в голосе Вернона появился металлический отлив.

Аника подчинилась, пытаясь скрыть обиду. Она не особенно разбиралась в отношениях, но ей казалось, что после того, что между ними только что было… А что между ними только что было, если Вернон знал, о бесполезности произошедшего с точки зрения репродукции? Аника наклонилась, чтобы взять с пола бокал с вином, поморщилась то ли от легкой боли, то ли от близости старого дивана.

- У тебя что-то болит? – спросил Вернон. – Если тебе нужно привести себя в порядок, то здесь есть ванная…

- Все в порядке, - спешно сказала Аника. Нет, все было совсем не в порядке, но что она могла еще сказать?

Вернон смотрел на нее несколько долгих секунд, словно сомневался в ее словах, затем кивнул и спросил, знает ли она женщину по имени Адилия Сафарли. Аника качнула головой.

- Она была у меня три дня назад, - сказал Вернон. – Стояла там же, где сейчас стоишь ты, и говорила о репродукции… - глава колоний улыбнулся, увидев, как поморщилась Аника. – Нет, у нас с ней ничего не было. Не могло быть. Ее… Ее интересовала репродукция не так, как тебя. Она журналист. У нас был деловой разговор, касательно предстоящих выборов.

Впервые с момента знакомства Аника заметила, что Макс Вернон нервничает.

- Ты ведь социолог, верно? – он не спрашивал, он словно размышлял вслух. – Ты знаешь, какую важную роль в нашем обществе играет наследственность… В медицине, в политике… У нас маленькое, закрытое общество и… - Вернон поморщился, отвернулся, подошел к мини-бару и налил себе выпить. – Аника, - сказал он не оборачиваясь, - ты оказалась здесь не только потому, что ты женщина. Ты нужна мне не только, как женщина. Если не учитывать спад последних трех поколений, то твой род всегда принимал участие в политической жизни Колоний. И сейчас… ты нужна мне, как социолог. Нужен твой авторитет. Твои знания.

«Чтобы сказать об этом, не нужно было укладывать меня на этот старый диван!» - обиженно подумала Аника, но предпочла промолчать.

- Ты поможешь мне? – спросил Вернон, наконец-то повернувшись к ней лицом.

- Помочь в чем?

- Скоро выборы. И если мы не сможем провести реконструкцию моей родословной, то на новый срок выберут Зои Мейнард, как наиболее благоприятную для общества. Я знаю, что ты уже занималась реконструкцией родословных, поэтому…

- Вы хотите, чтобы я подготовила отчет для Комитета? – спросила Аника.

- Нет. Адилия Сафарли уже подготовила отчет для комитета… В этот отчет входит детальный анализ деятельности моего рода за последние шесть поколений. И если я не смогу доказать, что мои предки вели более полезный образ жизни, то пост достанется Мейнард. Я понимаю, что базы данных в большинстве своем утрачены, особенно за более поздний период, но… - он подошел к Анике и заглянул ей в глаза. – Я хочу, чтобы ты реконструировала мою родословную от начала Возрождения. Мою и моего конкурента – Зои Мейнард. – Вернон пытливо замолчал, и Аника поняла, что он не собирается продолжать.

- Почему вы решили, что я смогу найти более подробную информацию, чем Адилия Сафарли? – осторожно спросила она.

- Потому что… - Вернон протянул руку к шнуровке на груди ее платья, и Аника подумала, что сейчас ее снова уложат на старый, липкий диван, но глава колоний лишь педантично поправил пару узлов. – Потому что у Адилии не было той базы, которая будет у тебя, - сказал он и снова пытливо уставился Анике в глаза. – Как социолог, ты, должно быть, знаешь, что в Первой Колонии находился архив от начала Возрождения. Наше общество ценило жизнь каждого человека, и каждая личность тщательно документировалась…

- Вы хотите, чтобы я создала реконструкцию вашей родословной на основе баз данных Первой Колонии? – растерялась Аника. – Но ведь там сейчас город Клонов. Я не могу… Никто не может попасть туда. Это закрытая территория, к тому же… - Сейчас она предпочла бы еще раз оказаться на кожаном диване, чем вести этот разговор.

- Путь в Первую Колонию есть, - сказал Макс Вернон.

- Путь? – Аника вспомнила свою подругу Лолу Бор.

- Там живут не только клоны. Мы отправляем в Первую Колонию и простых людей.

- Промывая им мозги! – Аника хотела развернуться и убежать. «Пожалуйста, - думала она, - пусть это окажется просто дурной сон». – Я видела, что стало с моей подругой! Это была уже не она! Вы что, предлагаете мне пройти через это? Да вы… вы… вы спятили!

- Давай я сделаю тебе еще выпить.

- Не хочу я пить!

- Я настаиваю.

- Настаиваете на чем? Чтобы я дала согласие отправиться в город Клонов?

- Никто не будет промывать тебе мозги, - голос Макса Вернона был спокойным, размеренным. – Как глава Колоний я могу обойти пару законов, а если потребуется, то и написать пару новых. Вопрос по городу Клонов давно назревает. Люди сомневаются в целесообразности этой программы. Тебе ли не знать? Твои последние родственники занимались именно тем, что пытались поставить под сомнение гуманность трансплантации. Сейчас в обществе все больше людей, которые голосуют за то, чтобы отменить изъятие органов у клонов. Многие предлагают наделить их правами, признать их гражданство. Твоя статья год назад ставила под сомнение заявление ученых об отсутствии собственного мнения у клонов. Конечно, статья не была столь радикальной, как многие другие, но кому, как не главному социологу нации, заняться этим вопросом? – Макс Вернон взял Анику за плечи – его руки были нежны и грубы одновременно. – Рассматривай это, как сделку. Я позволю тебе изучить город Клонов, и гарантирую, в случае своего повторного избрания, принять во внимание выводы, которые ты сделаешь, а ты в свою очередь, реконструируешь для Комитета две родословных и поможешь мне победить на выборах… Твои предки мечтали о такой возможности. Не говори, что ты откажешься, спустив в унитаз все, за что боролся твой род на протяжении последних поколений, теряя политический статус. Не говори, что примерилась со своей репродукционной функцией, как единственно полезной для общества. В первую очередь ты – социолог. Я вижу это прямо сейчас, потому что заинтересовал тебя. Во вторую очередь – женщина. Я видел это недавно на диване. И не говори, что тебе не понравилось то, что было. И только в третью очередь ты – мать. И оба мы знаем, что время быть матерью для тебя еще не пришло.


КУПИТЬ КНИГУ

| Рубрики: Главы | Обсудить

Электрические сны. 1 - Двери в безграничность

Электрические сны

Скачать ознакомительный фрагмент

История первая

Двери в безграничность (Тек-Амок)

1

Никто уже не помнил тот день, когда ученые научились сжимать пространство. Так же, как никто не помнил и о перенаселении – проблема просто решилась и все. Были, конечно, недостатки, но их старались не замечать. Люди привыкли. Крохотная квартира могла превратиться в огромные апартаменты, стоило войти в дверь. Неказистый дом мог прятать за своими стенами целый город. Это решило не только проблему перенаселения, но и сократило в сотни раз расходы на транспорт. В мегаполисах воздух стал чище.

Несколько веков после открытия сжимающегося пространства ученые пытались сосчитать реальную площадь развернувшегося в подпространстве мира, но так и не смогли – старые дома шли под снос, на их месте возводились новые. Оставались ниши в подпространстве – заброшенные квартиры, а иногда и целые города, от которых отказались бывшие хозяева, выбрав более новые и совершенные. Мертвые города и квартиры. Невидимые снаружи, но пропахшие гнилью и смертью внутри.

Иногда дороги к ним могли обнаружиться в самых неподходящих местах – человек покупал в подпространстве дом, открывал дверь на чердак и видел старый подвал. Вначале подобные открытия казались забавными. Строители дома в подпространстве выплачивали компенсацию, дверь в заброшенный город или квартиру замуровывали, и инцидент забывался, тем более что брать в тех покинутых жилищах было все равно нечего – прежние хозяева не оставляли нужных вещей, но потом в подобных местах начали селиться бездомные, преступники, скрывающиеся от закона. Иногда там находили подростков, желавших сбежать от родителей или просто пощекотать себе нервы. Живые и мертвые. Некоторые тела лежали в забытых городах веками. Эти истории начали обрастать тайнами, легендами. Но вскоре забыли и об этом, лишь дети продолжали пугать друг друга, придумывая все новые и новые страшилки.

Одна из таких страшилок была в отеле «Омега». Дешевый отель с такой же дешевой тайной. Чарльз Маривин услышал ее как-то раз вечером, вернувшись с работы. Ключ остался в шкафчике со сменной одеждой, и нужно было ждать управляющего. Собравшиеся в круг дети дошкольного возраста притихли, слушая, раскрыв рты, сына Дарлы Моузли. Трэй был худощавым и похожим как две капли воды со своей матерью. Та единственная ночь, которую Чарльз Маривин провел с Дарлой, закончилась катастрофой, когда ее сын застал их утром в одной кровати. Мальчик не помнил своего отца, но… Нет, Чарльз не хотел вспоминать, что было после.

Он курил, ждал консьержа и заставлял себя не слушать глупые истории, которые травил Трэй. Истории о номере 534, на этаже, где жили Дарла Моузли и Чарльз Маривин. Последний жил в отеле уже пять лет, но не помнил, чтобы кто-то снимал номер 534, а Трэй утверждал, что видел, как из номера выходит девушка. Высокая, красивая. С черными, как ночь, волосами и зелеными глазами.

- Клянусь, она настоящая ведьма, - взволнованно сказал Трэй друзьям.

Маривин снова попытался его не слушать, но история засела в голове, как слова назойливой песни.

- Думаю, дети – лучшие рассказчики в этом мире, - сказал Маривину вернувшийся консьерж. – В отличие от нас, они все еще верят в свои сказки, - он посмотрел на Трэя, и когда тот поднял голову, подмигнул ему.

Мальчик улыбнулся и махнул консьержу рукой.

- А меня этот маленький чертенок просто ненавидит, - признался Маривин.

- Понимаю, - сказал консьерж.

- Понимаете? – растерялся Маривин. – Что это значит?

- Вы ведь встречались с его матерью, верно?

- Откуда вы… - Маривин недовольно покосился на десяток мониторов за спиной консьержа, на экране которых висели картинки коридоров отеля. – Вам больше заняться нечем, как следить за людьми?

- Это просто работа, - консьерж примирительно улыбнулся, но Маривин остался хмур.

Он взял запасной ключ и поднялся в свой номер. Лифт не работал, и подъем на девятый этаж отнял последние силы.

- Нужно менять работу, - ворчал Маривин, собирая себе ужин. – Работу, квартиру, район…

Он снова вспомнил историю Трэя о высокой девушке из номера 534.

- Чертовы дети!

Маривин заварил кофе. Пара лишних сигарет разбудила задремавшую боль в желудке – нужно было давно показаться врачу, но Маривин откладывал. Он знал, что это язва, и знал, что ничего не исправить. Ему назначат лечение, но толку это не даст. Из десяти коллег по работе у троих была язва, и все они в один голос заявляли, что от этого нет лекарства. «Просто нервы. Просто жизнь. Дерьмо случается», - как-то так они говорили, Маривин уже не помнил точно.

- Клянусь, она настоящая ведьма, - вспомнил он слова Трэя, а следом и его историю о незнакомке из номера 534.

Воспоминания были такими четкими, что Маривину показалось, будто дети собрались у его двери и снова рассказывают свою байку. Он слышал их смех – звонкий, издевательский.

- Чертовы засранцы! – он распахнул дверь, но на пороге никого не было. Коридор был пуст. Почти пуст…

Маривин растерянно уставился на открытую дверь в номер 534.

- Чертовы засранцы! – снова проворчал Маривин, решив, что дети все-таки набрались смелости и проникли в номер, где живет их вымышленная ведьма.

Он вспомнил консьержа и камеры наблюдения. «И почему этот вуайерист следит только за любовными романами и игнорирует детские игры?» - подумал Маривин. Он позвал Трэя по имени, надеясь, что сорванец испугается и выбежит из пустующего номера.

- Не заставляй меня вытаскивать тебя оттуда за ухо, - сказал Маривин.

Тишина.

- Чертовы засранцы!

Он подошел к номеру 534. Дети с визгом выскочили в коридор, едва не сбив его с ног, и побежали к лестнице. Хлопнула дверь, застучали шаги по ступеням. Маривин не двигался, стоял на пороге и смотрел в черную, смолистую глубину номера. «Неужели детям совсем не страшно играть здесь? – думал он. – Или же им нравится это чувство страха?» Он увидел открытые двери стенного шкафа. Дети сорвали старый замок, который весел на этих дверях не один год.

- Всего лишь шкаф, - проворчал Маривин. Смущал лишь замок. Если это просто шкаф, зачем закрывать его? А что если Трэй не соврал и через этот номер действительно можно пройти в затерявшийся, заброшенный мир? Если так, то нужно сказать консьержу. И пусть выберет на этот раз замок понадежнее…

Маривин обернулся, желая убедиться, что дети не следят за ним, и вошел в номер. Ничего особенного, сверхъестественного. Он подошел к стенному шкафу. Темнота внутри была абсолютной, но Маривин не смог дотянуться до стены в глубине шкафа. «Выходит, маленький засранец не врал?» - подумал Маривин, шагнув вперед. В нос ударил запах пыли и сырости. Маривин не был любопытным. Нет. Он просто хотел убедиться, что не ошибся, прежде чем сообщать консьержу. А может быть, завтра, возвращаясь с работы, он сам купит новый замок и закроет этот шкаф, отправив детей играть в другое место.

Маривин споткнулся, едва не упал, уперся рукой в дверь в заброшенный мир. Старые петли скрипнули. Да. Теперь сомнений не было – в номере 534 действительно была дверь в подпространство: темное, одинокое, пыльное. Маривин прислушался. Ничего. Никого. Абсолютная тишина. Никакой жизни. Маривин вспомнил рассказ Трэя о зеленоглазой ведьме и улыбнулся.

Теперь вернуться в отель, в свой номер, лечь спать…

Ведьма. Маривин встретил ее утром у окна на лестнице. Она просто стояла и смотрела на него, словно знала о нем какую-то тайну. Платье легкое, почти воздушное. Такой же и шарф. Глаза зеленые. Волосы черные.

- С какого вы этажа? – спросил Маривин, убеждая себя, что эта женщина не может быть той ведьмой, о которой рассказывал друзьям маленький Трэй. – Я не видел вас прежде. Вы недавно приехали в отель?

Женщина не ответила, больше - она отвернулась и стала подниматься по лестнице. Маривин видел, как за ней закрылась дверь девятого этажа. Весь день этот образ преследовал его. Особенно ее запах – сладкий, цветочный. Он преследовал его, цеплялся к нему – за рабочим станком, в магазине, где Маривин покупал новый замок, даже в номере 534, куда он пришел вечером, чтобы закрыть стенной шкаф. Здесь запах словно обрел плоть, заставив Маривина снова вспомнить детскую страшилку о зеленоглазой ведьме.

- Да нет. Не может быть. Глупости, - сказал он себе, но снова заглянул в стенной шкаф.

Запах усилился. Он манил его, звал в подпространство, в темноту, мрак.

- Что за черт? – насторожился Маривин, услышав детские голоса в смолистой ночи подпространства.

Он буквально увидел, как Трэй и его друзья играют где-то там, в темноте. И как теперь закрыть этот шкаф?

- Трэй? – позвал мальчика Маривин.

Без ответа.

- Трэй, обещаю, что не стану ругаться. Просто выйди оттуда. Я не скажу твоей матери.

Тишина.

Маривин выругался. Дверь впереди, в глубине стенного шкафа, ждала его. Как ждал и запах зеленоглазой незнакомки.

- Вот маленькие засранцы!

Маривин открыл скрипучую дверь. Битое стекло захрустело под подошвой ботинок. Детский смех звучал где-то далеко, в глубине. Маривин достал зажигалку. Желтое дрожащее пламя вспыхнуло как-то неестественно ярко, выхватив из темноты стены, оклеенные зелеными обоями. Длинный коридор напоминал коридор отеля. Маривин снова позвал Трэя. Детский смех стих, но теперь можно было слышать, как десятки крошечных ног бегут по старым деревянным ступеням.

- Трэй, черт возьми! – начал терять терпение Маривин.

Он поднялся по лестнице на верхние этажи следом за детьми. Сорванцы смеялись где-то совсем рядом. Длинный коридор тянулся вдаль, пялясь на незваных гостей открытыми дверями в пустующие номера.

- Трэй!

Ответ долетел далеким угасающим смехом. Зажигалка в руке нагрелась, обожгла пальцы. Маривин выругался, дождался, когда железо остынет. Кремень безрезультатно высек искры один раз, другой. Маривин замер, чувствуя сладкий цветочный запах, словно девушка, встреченная днем, прошла где-то рядом. Темнота вокруг показалась абсолютной. Кремень снова высек сноп искр. С третьего раза зажигалка разродилась дрожащим языком желтого пламени.

Женщина. Ведьма с зелеными глазами. В воздушном шарфе и таком же платье. Она шла по коридору. Маривин видел ее спину. И еще дети. Не Трэй. Нет. Дети с молочно-белыми глазами, выбежавшие в коридор из открытых номеров. Они принюхивались, прислушивались, но не видели. Слепые, как кроты. Им не нужны были глаза в этом мире. В их мире. Но женщина… Женщина с зелеными глазами. Она же была нормальной. Маривин видел это, знал.

- Эй! – позвал он ее.

Она обернулась. Веер черных волос вздрогнул, разрезал воздух.

- Постойте!

Маривин шагнул к женщине. Один ребенок ударил его по ноге тяжелым гаечным ключом. Маривин не сразу почувствовал боль от удара: сильную, жгучую. Ребенок снова замахнулся. Маривин перехватил его руку, отобрал ключ и бросил в темный угол. Звук удара привлек внимание остальных детей. Словно свора голодных собак, они бросились за ключом.

Женщина с зелеными глазами. Маривин видел, как за ней закрылись двери лифта.

«Дзинь».

- Какого черта? – никогда прежде он не слышал, чтобы в покинутом подпространстве сохранялись источники электроэнергии.

Лифт снова звякнул, загудели электромоторы, поднимая кабину на последний этаж. Слепые дети отыскали выброшенный ключ и снова начинали подступать к Маривину. Дороги назад не было. Да он и не хотел сейчас возвращаться.

Ведьма. Женщина с зелеными глазами.

Маривин шел за ней. Лифт поднимал его на последний этаж.

Длинный, изогнутый коридор.

Зажигалка снова нагрелась. Маривин увидел лишь подол воздушного платья, мелькнувший за мгновение до того, как женщина выскользнула на лестницу, ведущую на крышу.

- Постойте!

Он попытался идти в темноте, наощупь. Споткнулся, выругался. Лифт за спиной снова загудел. Детский смех. Двери открылись.

«Дзинь».

Маривин выскользнул на лестницу. Зажигалка не успела остыть, но ему нужен был свет. Сноп искр. Желтое пламя. Вокруг паутина, пыль.

Женщина с зелеными глазами задержалась на последних ступенях, чтобы он успел заметить ее.

Дети выбрались из лифта. Маривин слышал, как они рыщут по коридору.

Подняться наверх, на крышу.

Воздух был свежим и пах цветами – так же, как и женщина, которая привела сюда Маривина. Ветер. Теплый, свежий. Он сорвал с нее шарф – белый лоскут, устремившийся вдаль, в пустоту. Это был не дом - это был целый город, оставленный в подпространстве, где была жизнь: странная, чуждая, рожденная в этой густой темноте.

Черепица под ногами Маривина хрустнула, заставив его застыть.

- Подожди, - крикнул он зеленоглазой женщине.

Она обернулась. Зажигалка в руках Маривина, казалось, была способна осветить не только лицо незнакомки, но и весь этот странный, чуждый Маривину мир.

- Кто ты? – спросил он незнакомку.

Она не ответила. Лишь ярче вспыхнули янтарные глаза. Ветер колыхнул ее воздушное платье. Маривин попятился. Впервые, оказавшись в этом странном месте, он испытал страх. Вернее не страх. Маривин давно перестал бояться. Скорее тревога. Холодная, липкая. Она пробудила его язву, отозвавшуюся тупой болью.

- Зачем ты привела меня сюда? – спросил Маривин незнакомку.

И снова без ответа. В зеленых глазах ни тени понимания. Маривин вспомнил преследовавших его слепых детей. Не было сомнений, что все они родились здесь, в этом странном мире. «Ведьма», - вспомнил Маривин слова Трэя о незнакомке. И почему сейчас начинало казаться, что в них был смысл? Кто она? Почему живет здесь?

Маривин вздрогнул, увидев мертвенно-бледный силуэт, поднимавшийся по крыше с другой стороны. Мужчина: высокий, тощий. Его глаза были белыми. Зубы желтые. Он подошел к женщины, которую преследовал Маривин, и обнял ее, наклонился к ней, пытаясь поцеловать. Она ответила на поцелуй. Маривин почувствовал, как боль в желудки стала сильнее. Он смотрел на ведьму с зелеными глазами и тощего монстра, кожа которого была такой тонкой, что под ней виднелись синие пучки вен, и думал, что эта пара вполне может оказаться родителями слепых детей.

Раскалившаяся зажигалка начала жечь пальцы, но Маривин не мог погасить ее. Не сейчас. Нет.

Слепой ребенок с гаечным ключом выбрался на крышу и, принюхиваясь, начал ползти к Маривину, нетерпеливо стуча ключом по старой черепице.

- Не нужно бояться, - сказало ему тощее существо, обнимавшее зеленоглазую ведьму. – Ты привыкнешь. Ты научишься. Ты уже почти умеешь.

На крышу выбралась еще одна уродливая тварь: высокая, бледная, тощая. «Женщина!» - успел разглядеть Маривин прежде, чем зажигалка взорвалась в его руке. Яркая вспышка ослепила глаза. Рука вспыхнула нестерпимой болью.

- Моей сестре нужен партнер, - услышал Маривин голос обнимавшей ведьму твари.

Ноги сами понесли его прочь. Загремела, ломаясь, черепица.

Бежать! Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда.

Маривин споткнулся, потерял равновесие. Черепица раскололась, не выдержав груза упавшего на нее тела. Острые осколки впились в ладони, разрезали пальцы, когда Маривин попытался схватиться за ломаные грани, чтобы не упасть с крыши. Хлынула кровь: теплая, слизкая. Маривин чувствовал, как черепица выскальзывает из пальцев. Он катился вниз, к краю крыши, и не мог предотвратить это неизбежное падение.

Оставалось лишь закричать.

2

Хорас Клейн приехал в отель «Омега» спустя шесть дней после исчезновения Чарльза Маривина. Законник средних лет с русыми, коротко постриженными волосами и бледным шрамом на правой щеке – память о первых днях работы патрульным. Проститутка, которую он пытался арестовать, ударила его стилетом в лицо, разорвала щеку, выбила пару зубов и проткнула язык. Его наставник громко смеялся. Клейн не знал почему, но он запомнил этот смех на всю жизнь. Смех и вкус собственной крови. Это не было его единственным ранением. В него стреляли, его били, обжигали серной кислотой. Последняя слизнула кожу с его правого плеча. Но запомнил он именно стилет и проститутку. Ее лицо. Цвет ее глаз. За тот поступок ей дали пять лет. Джин Валентайн – так ее звали. Когда она вышла, наставник Клейна по имени Захария Ривкес позвонил ему и сказал, что пришло время избавиться от дурных снов и воспоминаний. Он назвал адрес, где остановилась Джин Валентайн.

- Просто навести ее и сделай то, что должен был сделать пять лет назад, - посоветовал Ривкес.

Клейн пообещал, что подумает.

- Только не думай долго, - скрипуче рассмеялся старый Ривкес и напомнил о программе «Амок». – Скоро всем нам вскроют черепа и установят в мозг чертовы камеры. Так что, пока можешь, навести Джин.

С того дня прошло семь лет. Сейчас, разговаривая с консьержем отеля «Омега», Хорас Клейн невольно думал о том, что все это записывается и просматривается. Шрам от трансплантации устройства на левом виске был совершенно незаметен, но… Но после того, как программа «Амок» начала действовать, число желающих стать законником сократилось втрое. Несколько раз поднимался вопрос о том, чтобы закрыть проект, но дальше обсуждения дело не заходило. Казалось, что так теперь будет всегда. Одно утешало Хораса Клейна – его наблюдателем был старый Захария Ривкес, получивший повышение вместо выхода на пенсию. Но как долго старый друг сможет покрывать его? Клейн трижды находился под подозрением третьей степени и однажды каким-то чудом сумел соскочить с обвинения четвертой степени.

- Я все понимаю, - говорил ему Ривкес, - в этом мире невозможно всегда поступать правильно. Чертовы инструкции придумывают те, кто никогда сам не патрулировал улицы.

Клейн слышал, что ученые разрабатывают новую программу. «Амок» должен стать первой ступенью. Сначала они планировали приручить законников, затем добраться до обычных граждан. Некоторые шептались, что «Амок» не только записывает то, что видит и слышит патрульный, но и фиксирует его эмоции, возможно, даже мысли. Хорас Клейн не верил в это. Если бы что-то было, то Захария Ривкес обязательно сказал бы ему. Но слухи ходили, и не замечать их было невозможно.

Больше всех кричали обычные люди, напуганные тем, что ученые работают над препаратом, способным свести воздействие наркотиков и алкоголя на мозг к минимуму. Все эти разговоры всегда заканчивались одним – обвинениями в адрес законников, неспособных справиться с распространившейся преступностью. «И как тут забыть свое первое ранение?» - думал Хорас Клейн, когда слышал обвинения в адрес законников.

Джин Валентайн отсидела пять лет за нападение на полицейского, вышла на свободу и вернулась на улицы. Как с такими, как она, бороться, черт возьми? А с бесконечными химические лаборатории? Сотни наркотических веществ, на запрет которых суды не успевают выносить постановления. Наука развивается быстрее, чем самосознание. Человек всегда найдет уловки и ухищрения, чтобы обмануть закон, соседей, себя. Особенно в последние века, когда мир разорвался на сотни скрытых в подпространстве миров.

«Если что-то и нужно запрещать и лечить, так это все эти города и квартиры в подпространстве», - так считал Хорас Клейн. Искать правонарушителей становится все сложнее и сложнее. Они скрываются, прячутся, маскируются. Если бы подпространство закрыли хотя бы на пару лет, то большинство беглых преступников непременно отправились бы в тюрьмы. Но ученые не знали, как закрыть творения рук своих.

- Так ваш сын утверждает, что Чарльз Маривин ушел в подпространство? – спросил Клейн Дарлу Моузли. Она кивнула, покраснела. – Ваш сын тоже играл иногда в подпространстве? – догадался Клейн.

- Да.

- А откуда он знает Чарльза Маривина?

Дарла покраснела сильнее.

- Вы были с ним любовниками? – снова устало догадался Клейн.

- Кто вам сказал?

- Ваше лицо. – Клейн закурил, предложил сигарету Дарле Моузли и осторожно спросил разрешения поговорить с ее сыном.

- Я думаю, что его забрала ведьма, - серьезно сказал мальчик.

- Ведьма? – Клейн почему-то подумал, что сейчас станет свидетелем очередного любовного треугольника. – Ты знаешь, где живет эта ведьма? – Клейн уже видел, как находит Чарльза Маривина в объятиях очередной любовницы – вот и вся история.

- Ведьма приходит из подпространства, - сказал маленький Трэй Моузли.

- Из какого именно подпространства? – спросил Клейн. – В вашем отеле много номеров, расширенных подпространством.

- Я говорю не об этом подпространстве, - Трэй нахмурился, покосился на мать.

- Можешь рассказать, - кивнула она.

- И ты не будешь ругать меня за то, что я играл в мертвом подпространстве?

- Так ты говоришь, что та женщина приходила из мертвого подпространства? – спросил Клейн.

Трэй кивнул. Клейн повернулся к его матери.

- В вашем отеле есть мертвое подпространство?

- Я не знаю. Спросите консьержа.

- Я могу показать, - осторожно подал голос Трэй, почувствовав волнительную близость приключений. – Это рядом. На нашем этаже. В номере 534.

- Я посмотрю, - пообещал ему Клейн, но следовать за собой запретил.

Он спустился к консьержу, взял ключ.

- Как дети пробираются в этот номер? – спросил Клейн.

- Дети могут многое из того, о чем мы не догадываемся, - уклончиво сказал консьерж, проследил взгляд Клейна, устремленный к мониторам от камер наблюдения, и растерянно пожал плечами. – Думаю, они воспользовались пластиковой картой, чтобы добраться до защелки.

Клейн кивнул, подошел к лифту, вспомнил, что тот не работает, и свернул к лестнице. Когда он поднялся на девятый этаж, в коридоре его встретил Трэй и Дарла Моузли.

- Он хотел посмотреть, как вы поймаете ведьму, - извиняясь, сказала мать мальчика.

- Ведьм не существует. – Помня о том, что камера внутри его головы все записывает, Клейн посоветовал Дарле Моузли увести сына.

Он дождался, когда за ними закроется дверь, и только после этого вошел в номер 534. Внутри было тихо и пыльно. Когда здесь кто-то жил в последний раз? Год назад? Десять лет? Клейн подошел к стенному шкафу, о котором говорил Трэй. Внутри была темнота: густая, липкая. Клейн включил фонарик. Белый луч утонул в подпространстве. «Что ж, выходит, мальчишка не соврал». Клейн ухмыльнулся – Захарии Ривкесу будет что посмотреть на досуге.

Мир, где он родился, остался за спиной. Клейн поймал себя на мысли, что, наверное, никогда не сможет привыкнуть к этим переходам, да и к этим мирам. Что-то в них было неправильным. Чего-то не хватало. Словно это был другой мир, где меньше звуков, меньше запахов, меньше цветов.

Клейн вышел в неестественно изогнутый коридор и позвал Чарльза Маривина по имени. Тишина. Идея о любовном треугольнике задрожала, стала зыбкой. Неужели кто-то может заниматься любовью в подобном месте? В смысле, настоящей любовью – публичные дома в подпространстве Клейн встречал за свою жизнь довольно часто. И лаборатории, где делают наркотики. И… Он замер – на мгновение ему показалось, что где-то далеко вскрикнул ребенок. Или женщина?

- Мистер Маривин?

Клейн шел вперед, надеясь, что слух не играет с ним злую шутку. Выход из мертвого подпространства оставался все дальше и дальше за спиной. Коридор уперся в лифт. Лампочка вызова светилась в темноте.

- Что за черт? – растерялся Клейн. Он бывал в мертвых подпространствах довольно часто, но еще ни разу не видел, чтобы здесь что-то работало.

Клейн недоверчиво нажал на кнопку вызова. Загудели моторы, поднимая лифт с нижнего этажа. «Дзинь», - открылись старые двери. Свет в кабине лифта не горел. Стекла от разбитой лампы хрустнули под ногами. Клейн посветил на кнопки, выбрал самую затертую и нажал. «Дзинь», - закрылись двери. Кабина задрожала и нехотя поползла вниз. «Да, Захарии определенно будет на что посмотреть», - думал Клейн.

Он вышел на подземной стоянке. «На кой черт в подпространстве автостоянки?» Клейн не хотел отпускать лифт, но двери уже закрылись за его спиной. Оставалось лишь осмотреться. Ни людей, ни машин. Лишь запах бетона, да и тот какой-то ненастоящий, словно кофе без кофеина. Клейн осторожно шел вперед. Заброшенная стоянка заканчивалась сломанным шлагбаумом. Дорога круто уходила вверх, на улицу, куда и вышел Клейн.

Кровь. Клейн увидел ее на тротуаре. Много крови. Карманный анализатор показал, что она принадлежит человеку. Связь в подпространстве не работала, поэтому вызвать базу и проверить, принадлежит эта кровь Чарльзу Маривину или нет, было невозможно. Клейн запрокинул голову, пытаясь определить окно, из которого мог выпасть человек. Случайность исключалась. Иначе куда делось тело? Оставалась зеленоглазая женщина, ведьма, о которой рассказывал маленький Трэй Моузли. Но куда она могла спрятать тело? Да и могла ли? Ведь Чарльз Маривин был крупным мужчиной, а здесь не было ни следов, ни шлейфа крови. Не несла же она его на руках?!

Клейн снова запрокинул голову. Нет. Слишком много вариантов, чтобы понять, откуда выпал Маривин. Если только… Клейн направил луч фонаря на край крыши. Он видел города в подпространстве. Большинство из них было построено еще в первый век существования этой субреальности, но еще нигде он не встречал подобных крыш. В подпространстве не было дождей, не было солнца. Так зачем же строить дом так, словно он создан для реального мира? Клейн попытался разглядеть соседний дом – еще одна настоящая крыша. «Что за дурак построил это место? Зачем?»

Клейн подумал, что было бы неплохо забраться на одну из этих крыш и посмотреть, насколько велик этот город. А еще лучше убраться отсюда и просто заглянуть в архивы. Вот только… Клейн смотрел на засохшую на асфальте кровь. «Что, черт возьми, случилось с Чарльзом Маривином?» Он замер, уловив едва заметное движение возле лестницы в соседний дом. Ребенок затаился. Слепой ребенок, который мог слышать Клейна, чувствовать его запах, но не мог видеть. Клейн наблюдал за ним пару минут, но ребенок не двигался, слившись с темнотой. И если бы не случайное движение, то Клейн никогда бы не заметил его. Сейчас - и то ребенок был для него лишь неясным силуэтом, сжавшимся возле каменной лестницы. Клейн осторожно запустил руку под куртку, расстегнул нагрудную кобуру и достал оружие. Теперь развернуться, направить луч фонаря на затаившегося незнакомца. Белый пучок света осветил ребенка, но он даже не вздрогнул. Клейн выругался, увидев белые, лишенные зрачков, слепые глаза. Вот теперь ребенок вздрогнул. Его худое тело напряглось. Вены под прозрачной водянистой кожей вздулись.

- Не надо бояться, - сказал Клейн. – Я полицейский. Я не причиню тебе вреда.

Ребенок услышал его голос, услышал шаги. Тело его отреагировало мгновенно. Пружина плоти разжалась. Мальчик запрыгнул на лестницу, находившуюся в несколько раз выше его собственного роста, и побежал в дом.

- Подожди! – крикнул Клейн, устремляясь следом.

Слепой ребенок бежал быстро, словно знал наизусть каждый коридор, каждую ступеньку. Клейн видел, как мальчик завернул за угол, слышал, как хлопнула дверь, застучали шаги по деревянной лестнице. Ребенок выбрался на крышу, побежал по старой черепице, легко, порхая, словно бабочка с цветка на цветок. Затем так же легко перемахнул на крышу соседнего дома, замер, прислушиваясь, пытаясь понять, смог сбежать или нет. Но Клейн не собирался останавливаться. От удара черепица под его ногами раскололась. Ее осколки полетели вниз, зазвенели, разбиваясь об асфальт. Мальчик дернулся, побежал дальше.

- Ну уж нет! – Клейн ухватил его за руку.

Мальчик закричал: дико, истошно, вцепился в руку Клейна. Его зубы были острыми, тонкими. Они разорвали кожу, прорезали мясо. Брызнула кровь.

- Успокойся! – Клейн встряхнул его за плечи.

Белые, лишенные зрачков глаза ребенка уставились в пустоту. Изо рта текла кровь Клейна. Ребенок облизнулся.

- Кто ты такой? – спросил Клейн. Без ответа. – Как ты попал сюда?

Мальчик снова облизнулся.

- Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил Клейн.

Ребенок дернулся, попытался опять укусить его.

- Хватит! – Клейн потащил его к выходу из дома.

Они покинули крышу, вышли на улицу. Где-то далеко Клейн услышал детский смех: призрачный, нереальный.

- Да что же здесь происходит, черт возьми? – он замер, но смех, казалось, действительно был всего лишь галлюцинацией.

Слепой мальчишка снова начал вырываться.

- И не надейся, - Клейн потянул его в дом, где находился выход из этого странного подпространства.

Он пересек подземную автостоянку, вызвал лифт.

- Пожалуйста, не делай этого, - раздался тихий голос.

Женщина. Высокая. Черноволосая. Клейн направил луч фонаря ей в лицо. Не вооружена. Глаза зеленые. Лицо бледное, но кожа естественная, не водянистая, как у слепого ребенка.

- Тридцать второй не выживет вне этого мира, - сказала женщина.

- Тридцать второй? – Клейн понимал, что должен достать оружие, но это значило либо освободить руку, убрав фонарь, либо отпустить слепого ребенка.

- Тридцать второй – это имя ребенка, которого ты поймал, – женщина улыбнулась, и мальчик, словно почувствовав это, улыбнулся в ответ.

- Этому ребенку нужно в больницу, - сказал Клейн первое, что пришло в голову.

- Ты убьешь его, если заберешь отсюда.

- Как ты убила Чарльза Маривина?

- Кого?

- Мужчину, который пришел сюда несколько дней назад.

- Он не умер.

- Я видел кровь на тротуаре. Думаю, его вытолкнули из окна или столкнули с крыши.

- Он сам упал… И он не умер. Сильно покалечился, но не умер.

Клейн вспомнил, что маленький Трэй Моузли называл эту женщину ведьмой. Он не знал почему, но в этих словах, казалось, был смысл.

- Я покажу вам, если обещаете, что никому не расскажете о нас, - сказала женщина.

- Покажете что? – растерялся Клейн.

- Мужчину, который упал с крыши, - она шагнула вперед.

- Стойте, где стоите.

- Не надо меня бояться.

- Вы здесь одна?

- Нет.

Клейн сомневался лишь мгновение, затем выпустил руку слепого мальчика и достал оружие. Он ни в кого не целился. Стоял и смотрел, как убегает ребенок. Что ж, у него в любом случае останется эта зеленоглазая ведьма. Женщина не сможет сбежать от него.

- Я не сбегу, - заверила его женщина, словно прочитав мысли. – И не нужно бояться. Самый опасный человек здесь вы. – Она опустила глаза к оружию в руке Клейна. – Уберите это, пожалуйста, Хорас. Это лишнее.

- Откуда вы узнали мое имя?

- Это несложно.

- Это не ответ.

- Меня зовут Двадцатая.

- Причем тут ваше имя?

- Теперь вы тоже знаете его. Разве это было сложно?

- Вы назвали мне свое имя. Я вам свое не называл.

- Это почти одно и то же.

Женщина развернулась и пошла прочь.

- Стойте! – крикнул Клейн.

- Мне казалось, мы идем посмотреть на мужчину, который упал с крыши, - сказала, не оборачиваясь, женщина.

Они вышли на черную улицу. Клейн старался держаться в шаге от незнакомки. Ведьма с зелеными глазами. «А это имя? Двадцатая? Что это, черт возьми, за имя?!» Клейн собирался спросить об этом женщину, когда они вышли на перекресток.

Лишенный света мир. Лишь карманный фонарь разрезает вечную ночь.

- Что это за место? – спросил Клейн. – Никогда не видел ничего подобного. Это словно… Словно кто-то хотел сделать все как в нормальной жизни.

Он увидел пожарный гидрант и тихо выругался. Город казался необъятным. «Вряд ли здесь работают генераторы кислорода, но с такими размерами этого и не нужно. Может быть, здесь растут деревья и есть озера…» - думал Клейн, вспоминая заброшенные в подпространстве дома, в которых воздух превращался в яд. Там невозможно было находиться, не то что жить, но здесь…

- У нас нет проблем с кислородом, - сказала зеленоглазая женщина, снова прочитав его мысли.

Клейн уже не сомневался, что она каким-то образом забирается ему в голову. Никогда прежде он не слышал, что подобное возможно, но прежде он и не видел таких городов.

- Оз Литвак говорит, что создавать такие города - почти то же самое, что создавать планеты, - сказала зеленоглазая женщина.

- На планетах есть свет.

- Свет нам не нужен.

- Свет нужен всем. Свет – это жизнь.

- Древние, усталые истины.

Они прошли еще один перекресток, за которым дорога круто уходила вниз, к странным окраинам города. Клейн не понимал как, но он видел их в темноте. Искрящиеся, пульсирующие. Казалось, что вся материя, формировавшая окраины города, плывет, перетекает из одного состояния в другое. Даже озеро, черная гладь которого, преодолевая законы притяжения, поднималась капля за каплей к бездонному, несуществующему небу, к густому брюху бесконечной ночи. Оно глотало все, что попадает в него: озеро, деревья, почву, ближайшие дома, дороги. Небо пропускало все это сквозь себя и выплевывало назад густой слизью, неспешно стекавшей по невидимым границам подпространства назад, на землю, снова становясь водой озера, домами, дорогами, землей. Этот процесс рождал несильный, но свежий ветер.

«Что это такое, черт возьми?» - подумал Клейн, и женщина с зелеными глазами сказала, что Оз Литвак называет этот процесс новым двигателем для созданных в подпространстве миров.

- Вечным двигателем, - добавила она не оборачиваясь.

Клейн смотрел ей в затылок, сверлил взглядом. Сомнений не было – эта женщина может читать мысли. Его мысли. Она видит все, о чем он думает, слышит, чувствует. «Это еще хуже, чем камеры наблюдения, вживленные в мозг. Еще хуже, чем прогрессирующий проект «Амок» в правоохранительных органах».

- Думаю, «Амок» как-то связан с тем, что я могу читать твои мысли, - сказала зеленоглазая женщина.

- Как это? – растерялся Клейн.

- Талья Йоффе говорит, что когда-нибудь людям будут не нужны слова.

- Талья Йоффе?

- Она возглавляет проект «Амок», - женщина обернулась и заглянула, словно играя, Клейну в глаза. – Но ты ведь и так знаешь об этом. Верно?

- Так у тебя в голове тоже есть имплантат?

- Не такой, как у тебя, чуть более современный, но, в общем, да.

- А тот ребенок? Слепой мальчик?

- Он не слепой. Он видит. Не так, как мы, но видит.

- У него есть имплантат?

- Его поколению уже не нужны имплантаты.

- Что значит «его поколению»?

- Ты видел этого мальчика? Думаешь, он когда-то был нормальным человеком?

- Хочешь сказать, что над ним проводили какие-то эксперименты?

- Не над ним. Над его родителями. И не говори, что не слышал об этом.

- Я слышал только о проекте «Амок» и его модификациях.

- И для чего, по-твоему, создан «Амок»?

- Для снижения агрессии.

- Это для законников. Для простых людей разрабатывается другой вариант.

- Это просто сплетни.

- «Амок» для законников тоже был когда-то сплетнями.

- Никто не станет удалять людям отвечающие за удовольствие части мозга.

- Никто не говорит об удалении. Их могут просто заменить чем-то более рациональным. Как имплантаты у законников в голове. Разве пару веков назад кто-нибудь мог подумать о том, что такое возможно?

- Это другое.

- Почему? Люди сходят с ума от порнографии, наркотиков, алкоголя и насилия по телевидению. Гомосексуализм и проституция давно стали частью общества. Никто не хочет продолжать род, а если дети и рождаются, то у большинства обнаруживается целый букет отклонений в первые годы жизни. Это дегенерация, Хорас, и никто не сможет остановить распад естественным путем.

- Говоришь как безумный ученый.

- Я не ученый.

- Тогда что ты делаешь здесь? В этом подпространстве? С этими детьми? Ты ведь самая обыкновенная, верно? По крайней мере, родилась обыкновенной. И что это за дурацкое имя - Двадцатая? Тебе ведь дали его уже здесь? Как тебя звали раньше.

- Мое прошлое не имеет значения.

- Но ведь оно было.

- Я не хочу об этом говорить.

- И все-таки?

- Нет.

Они спустились по улице, остановились возле дома на краю искрящегося озера, плоть которого тянулась к несуществующему небу. Дверь была открыта. Внутри пахло кровью, пылью и разлагающейся плотью. Зеленоглазая женщина отвела Клейна в комнату, где лежал Чарльз Маривин – изуродованное тело, каким-то чудом продолжавшее жить, но когда Клейн вошел в комнату, Маривин смерил его трезвым, спокойным взглядом.

- Он упал на колени, - сказала Клейну зеленоглазая женщина. – Кости были раздроблены так сильно, что ноги пришлось удалить.

- Я вижу, - сказал Клейн, косясь на окровавленные обрубки, брошенные в темный угол комнаты. – Почему вы, черт возьми, не унесли их?

- Кого?

- Его ноги.

- Талья Йоффе не говорила, чтобы мы избавились от ног.

- Но ведь они гниют!

- Это просто еще один запах в череде других запахов. – В зеленых глазах женщины мелькнули сомнения. – Может быть, когда-то раньше, когда у меня еще было другое имя, я бы отнеслась к этому так же, как и вы, но сейчас… Сейчас это просто запах.

- А как же он? – Клейн кивнул, указывая на Чарльза Маривина.

- А что он?

- Он ведь как я. Он просто человек.

- Уже нет.

- Нет? – Клейн только сейчас увидел шрам на виске Маривина. – Вы что, вживили ему в голову какой-то имплантат?

- Боль была слишком сильной.

- И кто проводил операцию?

- Талья Йоффе.

- Ей место в тюрьме.

- Я сам попросил ее об этом, - тихо сказал Чарльз Маривин.

Клейн повернулся к нему.

- Я сам пришел сюда. Сам виноват в том, что упал с крыши. К тому же эти имплантаты не так уж и плохи, Хорас.

- Ты тоже умеешь читать мысли?

- Это интересно.

- Интересно? Тебе отрезали ноги, а ты говоришь, что это интересно?

- Я заглянул в будущее, Хорас. Кто-то расплачивается за это не только ногами. - Взгляд Чарльза Маривина стал колким, цепким. – Ты ведь тоже теперь заглянул в будущее.

- Это не будущее. Это лишь подпространство. Настоящий мир там, за дверью, в гостинице «Омега». Не здесь.

- Тот мир умирает, Хорас, гибнет, увядает. А здесь распускается жизнь.

- Жизнь? – Клейн покосился на женщину с зелеными глазами. «Как, она сказала, ее зовут? Двадцатая?» - Сколько всего здесь человек? Я имею в виду, не таких, как я, а… - он шумно выдохнул, так и не решив, как назвать то, что увидел здесь.

- Если хочешь, то я могу познакомить тебя со своим мужчиной, - предложила ему зеленоглазая женщина.

- С мужчиной? – Клейн вспомнил слепого мальчишку, которого поймал здесь.

- Нет. Он не мой ребенок, - сказала зеленоглазая женщина. – Но если ты хочешь, то я могу познакомить тебя и со своим сыном. И да, он тоже слепой, как и все дети нового поколения.

- Сколько же вас всего здесь, черт возьми?

- Много, Хорас. Намного больше, чем ты думаешь. И нас, и мест, подобных этому.

- Мест?

- Доктор Оз Литвак говорит, что есть места, где эволюция опережает нашу на несколько поколений, - зеленоглазая женщина прищурилась, вглядываясь Клейну в глаза. – Почему ты не веришь нам?

- Поставь себя на мое место.

- Я уже была на твоем месте.

- Когда у тебя было другое имя?

- Да.

- И что ты думала, когда увидела все это?

- Я была слишком напугана, чтобы думать.

- Я думал, ты полюбила этот мир с первого взгляда.

- Меня пугало не это место. Меня пугал мир, который я оставила. Здесь же, наоборот, все было просто и понятно. Спроси Маривина. Спроси о том, каким он был и каким стал.

- Он стал калекой.

- Он обрел смысл.

- По-моему, он обрел только свои гниющие ноги в том дальнем углу.

- Но тем не менее он не вернется с тобой назад. Его дом здесь.

- Это всего лишь заброшенное подпространство. Здесь запрещено кому-либо жить.

- Значит ли это, что я не смогу убедить тебя остаться?

- Остаться?! – Клейн растерянно рассмеялся.

- От тебя могло бы получиться хорошее потомство.

- Что?

- Это лучше, чем умереть.

- Ты угрожаешь мне?

- Нет. Здесь тебе ничего не угрожает. Угроза ждет тебя, как только ты покинешь этот мир. И это не метафора, Хорас. Человеку, узнавшему об этом месте, не позволят жить извне с подобным знанием. И если ты будешь молчать, о том, что ты был здесь, все равно станет известно. Твой имплантат пошлет сигнал наблюдателю сразу, как ты покинешь подпространство.

- Наблюдатель мой друг. К тому же я не верю, что все именно так, как ты мне рассказала. Я видел здесь лишь тебя, слепого ребенка да свихнувшегося толстяка, которому отрезали ноги. А это, поверь мне, не самое страшное из того, что мне приходилось встречать в подпространстве.

3

Ее звали Джейн – зеленоглазую женщину из подпространства. Звали до того, как она стала частью проекта «Амок-16», когда ей вживили имплантат и дали имя Двадцатая. Врача, проводившего операцию, звали Талья Йоффе – женщина тридцати лет. Тогда тридцати лет. Она зашила раны на теле Джейн, успокоила ее. Помогла справиться с ломкой. Тогда Джейн казалось, что она обрела вторую мать. И настоящего мужчину: заботливого, нежного. Мужчину, отыскавшего ее в подпространстве – напуганную, окровавленную. Мир сошел с ума – так думала Джейн. Сидела, забившись в угол, и кровь из глубокого пореза на лбу текла по ее лицу, попадала в глаза. Волосы слиплись от крови. Ее густые черные волосы. Ее гордость. Волосы, которые хотел забрать Билли.

Джейн встретила его в клубе «Эриксон». Он искал ее дилера, задолжавшего кому-то деньги. Джейн никогда прежде не видела Билли. Он был не в ее вкусе, особенно его холодный взгляд, но вот улыбка… Что-то в ней было особенного, неповторимого, волнительного.

- Я знаю пару мест, где может быть мой дилер, - сказала Джейн.

Они колесили по городу около часа, но дилер, казалось, исчез, испарился, сбежал.

- Ладно, давай я отвезу тебя назад в «Эриксон», - устало сказал Билли.

- В «Эриксон»? – Джейн нервно затянулась сигаретой. – Я что, уже тебе надоела?

Билли повернулся, смерил ее холодным взглядом, ледяным. Но лед таял. Мог таять. Джейн хотела его растопить – это было для нее как игра, приключение на эту ночь.

- Если хочешь, мы можем поехать ко мне, - сказал Билли.

- Так сразу? – смутилась Джейн.

- Тебя это смущает?

- Да нет. Просто… - она так и не нашлась, что сказать.

Дом Билли находился на окраине города: невысокий, старый, но ухоженный.

- Там спальня, там туалет, там кухня, – по-хозяйски объяснил Билли, когда они вошли. – В холодильнике еда и вино. Собери что-нибудь на стол, а я пока приму душ. У меня был тяжелый день.

Он вернулся раньше, чем Джейн успела осмотреться – лишь поставила на стол холодную еду да открыла вино.

- Я оставил включенным душ, - сказал он, садясь за стол. – Давай выпьем вина и ты сходишь помыться.

- Ты считаешь, что я грязная? – спросила Джейн.

- Нет, – Билли перестал жевать, смерив ее взглядом. – Но помыться все равно сходи.

Джейн хотела поспорить, но снова не нашла нужных слов. Когда она вышла из душа, Билли встретил ее с веревкой и ножом в руках. Коротким изогнутым ножом для снятия шкур с животных. В его доме - старом, одиноком – была дверь в кладовку, но вела она в подпространство. Туда и отвел Билли Джейн. Искусственное освещение разгоняло мрак. Освещение, которое устроил здесь Билли. Это была его комната трофеев.

- У тебя очень красивые волосы, - сказал он Джейн.

Она не услышала его, стояла и смотрела на десятки снятых скальпов, развешанных на стенах. И мрак заливал своим черным дегтем весь мир и мысли Джейн.

- Ты станешь достойным экземпляром, - сказал Билли.

Немота сковывала тело. Джейн понимала, что должна сопротивляться, но не могла.

- Если хочешь, то можешь кричать, - сказал Билли. – Здесь все равно никого нет. Никто не услышит тебя.

Он подошел к Джейн. Заглянул ей в глаза. Руки Джейн были связаны за спиной так сильно, что онемели, стали чужими. Все тело онемело.

- Встань на колени, - сказал Билли.

Она подчинилась. Он взял ее за волосы левой рукой, потянул вниз, заставляя запрокинуть голову.

- Будет больно, - предупредил Билли, приставляя нож ей ко лбу.

Сталь обожгла кожу. Хлынувшая кровь попала в глаза. Боль. Острая, яркая. Она пробуждала, прогоняла немоту, страх. Джейн закричала, вскочила на ноги. Но бежать было некуда. В этом мире была лишь пустота и эта комната. Или же нет? Черное окно манило, притягивало. Джейн не знала, что находится за этим окном, но она знала, чего за ним нет – Билли. Зазвенели стекла. Острые грани вспороли Джейн бедро. Она видела это, чувствовала. Реальность, казалось, застыла. Даже Билли, охотник, - и тот двигался как-то медленно, неспешно. Оконная рама треснула, не выдержала навалившегося на нее веса. Ветер засвистел в ушах. Джейн падала в ночь, в пустоту, черную смолистую мглу. И в этом замедленном восприятии казалось, что так будет всегда – бесконечное падение. Джейн успела рассмотреть высунувшегося из окна Билли. Он был окружен блеклым силуэтом света, словно отверженный ангел, словно…

Удар о землю спутал мысли. Ключица хрустнула, сломалась. Дыхание перехватило. Град осколков от разбитого окна окатил Джейн, наградив десятком новых порезов.

Теперь подняться на ноги, бежать. Но куда? Что это за место? Неужели подпространство может быть таким огромным?

Джейн увидела Билли. Он вышел из дома и оглядывался по сторонам, разгоняя сплошную тьму ярким белым светом мощного фонаря. Это и был ориентир для Джейн – маяк, прочь от которого нужно бежать. Она услышала голос Билли – громкий, хриплый. Он звал ее по имени.

- Я все равно найду тебя, Джейн.

Она заставила себя подняться на ноги. Глаза ничего не видели, поэтому Джейн просто шла прочь от Билли, натыкалась, на стены, лестницы домов, гидранты. Она ни о чем не думала – сил хватало лишь на то, чтобы идти.

Луч фонаря уперся ей в спину – Джейн буквально почувствовала его прикосновение.

Не оборачиваться. Топот ног. Билли бежал за ней - значит, она тоже должна была бежать. Страх, недавно забиравший все силы, впрыскивал в кровь адреналин, заставляя ноги нести израненное тело вперед. Луч фонаря в руках Билли метался где-то за спиной, вспарывая брюхо тьмы. Улица казалась бесконечной. Джейн застонала. Нет, так ей не удастся спастись. Она свернула в подворотню.

Двери многоквартирных домов были открыты. Джейн взбежала по лестнице наверх. Теперь прямо по коридору. Она увидела открытое окно и не сразу поняла, что выпрыгнула из дома. Земля оказалась ближе, чем думала Джейн. Ноги подогнулись. Хруст. Она снова что-то сломала, но сейчас это было не главным – все тело и так болело, и больше боли, казалось, быть не могло. Джейн попыталась подняться, наступила на сломанную ногу, упала, поползла прочь, в темноту, в вечную ночь этого странного, неестественно огромного подпространства, потом забилась в угол, затихла, закрыла глаза.

Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, час, может быть, день. Ее вернула в сознание боль. Невозможно было двигаться. Невозможно было даже дышать. И эта тишина! Может быть, она умерла? Джейн застонала, услышала свой голос и поняла, что жизнь еще теплится в ее теле. В ее изувеченном теле.

Джейн попыталась подняться, но не смогла. Сил хватило лишь на то, чтобы пошевелиться, но это движение спугнуло кого-то незримого, затаившегося в густой темноте.

- Кто здесь? – спросила Джейн. – Билли? – голос ее дрогнул.

Она пыталась разглядеть в темноте хоть что-то, но не могла. От этих бесплодных попыток у нее заболели глаза. «Нет, это не может быть Билли, - решила Джейн. – Если бы это был Билли, то я была бы уже мертва». Она вспомнила развешанные на стене скальпы других девушек. Странно, но это не вызвало в ней никаких чувств. Она стояла на краю смерти. Она дважды выпрыгивала в окно, не зная, выживет или нет. И сейчас она черт знает где – лежит, не в силах пошевелиться. Нет. Скальпы не напугают ее больше. Не теперь. Не напугают и шорохи.

Джейн снова попыталась подняться. И снова ее движение спугнуло кого-то. Она вспомнила о зажигалке в кармане. Достать ее оказалось настоящим подвигом. Желтый язык пламени вспыхнул, ослепив глаза. Джейн вздрогнула, увидев склонившегося над ней ребенка. Глаза его были белыми. Кожа - настолько прозрачной, что виднелись пульсирующие под ней пучки вен. На голове нет волос. Руки худые, тонкие. Ребенок затаился, не зная, что Джейн видит его.

- Как ты попал сюда? – спросила она.

Ребенок вздрогнул, попятился.

- Не бойся. Я… Я не причиню тебе вреда.

Зажигалка нагрелась. Снова темнота. Ни страха, ни отвращения. Джейн закрыла глаза. Может быть, она уже умерла? Может быть, это ее собственный ад? Она дождалась, когда зажигалка остынет. Снова свет: желтый, дрожащий. Свет в этом мире ночи. Но ребенок исчез. Джейн долго вглядывалась в темноту, но так никого и не увидела. «Наверное, показалось», - решила она. Но ребенок вернулся, когда Джейн уже готова была закрыть глаза и заснуть навсегда. Она слышала шаги, хотела включить зажигалку, но сил уже не было. Кто-то опустился рядом с ней на колени. Долго изучал, обнюхивал, затем поднял на руки. Боль вспыхнула, и Джейн потеряла сознание.

Она очнулась в небольшой комнате. Горел ночник. Кровать была чистой, мягкой. На столе рядом с кроватью стояла тарелка с едой. И снова Джейн подумала, что умерла, закрыла глаза, но сознание вцепилось в реальность. Где она? С кем? Что это за дом? Неужели это все еще подпространство? Или же кто-то забрал ее в реальный мир? И все эти раны… Джейн попыталась пошевелить рукой, повела сломанным плечом. Кто-то наложил ей повязку, зафиксировал сломанные кости. Она прикоснулась здоровой рукой к лицу – швы. Джейн заставила себя снова открыть глаза. Мужчина. Такой же худой, как и ребенок. С такими же белыми, слепыми глазами. Она не слышала, как он подошел, но, видя его худобу, можно было поверить, что двигается он почти бесшумно.

- Не бойся, - сказал он. – Мы не причиним тебе зла.

- Билли… Мужчина, который преследовал меня.

- Мы никого не видели.

- Он сумасшедший. Он коллекционирует скальпы людей.

- Зачем ему это нужно?

- Я не знаю. - Джейн попыталась подняться, сесть в кровати.

- Давайте помогу, - предложил слепой незнакомец.

Или же не слепой? Джейн видела его белые глаза. Такие глаза не могут видеть. Но этот мужчина знал все, что происходит вокруг. И это почему-то пугало Джейн сильнее, чем трофеи Билли.

- Это вы принесли меня сюда? – спросила она своего спасителя.

- Да.

- А кто наложил повязки и швы? Только не говорите, что тоже вы. Я вижу ваши глаза. Вы слепец.

- Швы наложила доктор Талья Йоффе.

- Доктор? Она здесь? Я могу поговорить с ней?

- Она сказала, что вы должны лежать, ваша нога…

- Она человек? – спросила напрямую Джейн. – Я имею в виду, она нормальный человек? Такая же, как я? С нормальными глазами и… - она замолчала, боясь, что обидела своего спасителя.

- Она такая же, как вы, - тихо сказал он. На его лице не дрогнул ни один мускул.

- Простите, я не хотела вас обидеть, - сказала Джейн.

- Почему вы считаете, что могли меня обидеть?

- Ну… ваш внешний вид…

- Вы считаете это недостатком?

- А вы нет?

- Это просто тело. Жизнь намного глубже. Смысл намного глубже.

- Что это значит?

- Простите, вам не понять.

- Почему вы просите прощения?

- Потому что я не хотел вас обидеть.

- Вы меня не обидели. – Джейн вспомнила ребенка, которого видела здесь, спросила о нем своего спасителя.

- Это Седьмой, - сказал он.

- Седьмой?

- Его имя.

- А вы?

- Я Третий.

- А я Джейн.

4

Доктор Талья Йоффе. Она навещала Джейн дважды в неделю. Навещала девочку, которая напоминала ей ее дочь. Но дочь умерла. Несмотря на все знания матери, несмотря на всю науку и безграничное денежное финансирование, болезнь забрала ее. Это случилось два года назад и не было внезапным ударом. Болезнь прогрессировала долгие годы, давая возможность смириться, принять неизбежность. Но Талья Йоффе не смирилась, не приняла. Думала, что смирилась, но как только дочери не стало, все потеряло смысл. Она продала дом, ушла от мужа. Думала о том, чтобы бросить свою работу – что толку строить все эти миры будущего, когда ты не можешь спасти своего ребенка.

- У меня есть старый револьвер, - сказал доктор Оз Литвак, когда она сообщила ему, что уходит из проекта «Амок». – Такого уже не найдешь, но… ради тебя…

- Причем здесь револьвер, черт возьми? – спросила Талья.

- Уедешь куда-нибудь и пустишь пулю себе в лоб. Ты ведь этого хочешь?

Он открыл сейф и положил на стол завернутый в черную тряпку револьвер, словно хотел подчеркнуть, что не шутит. Талья Йоффе растерялась.

- Он заряжен и смазан. Механизм прост. – Оз Литвак не мигая смотрел доктору Йоффе в глаза.

- А почему бы и нет, черт возьми?! – сказала она.

Дорога до загородного дома заняла больше часа. Талья Йоффе не собирала вещи для этой поездки, не планировала график. Лишь остановилась в первом попавшемся на глаза магазине и купила пачку сигарет и бутылку минеральной воды. О револьвере, который ей дал Оз Литвак, она тоже не думала. Он просто был. Ее выход. Ее последний друг. И все закончится на закате. Талья Йоффе хотела сидеть на крыльце и смотреть, как алеет небо. Смотреть в свой последний раз. Так она думала. Но когда два дня спустя приехал Оз Литвак, она все еще была жива.

- О! Так ты не… – растерялся он, и Талья Йоффе в очередной раз убедилась, что он не шутил, дав ей оружие. – Извини, что побеспокоил. Просто думал, что ты уже… Ну…

- Застрелилась?

- Да… Хотел забрать револьвер. Все-таки это ценная вещь, старая… И… не хочу, чтобы на работе думали, будто это я толкнул тебя в эту пропасть. Не хочу быть в глазах коллег Иудой. Понимаешь?

- Ты редкий сукин сын, Оз. Ты это знаешь?

- А ты хочешь застрелиться, - пожал он плечами.

Пауза.

- Сделай одолжение, - сказал Литвак, рассеянно оглядываясь. – Когда наконец-то решишься, позвони мне. Не хочу больше ездить впустую.

- Хорошо.

- Ну тогда я пойду?

- Иди.

Талья Йоффе ждала прощаний, но Литвак просто вышел из дома, осторожно прикрыв за собой дверь.

- Подожди! – крикнула она, выбегая следом за ним.

Он замер, растерянно обернулся.

- Ты голоден? – спросила Талья.

- Немного, а ты?

- Я ничего не ела два дня.

- Я думал, ты хочешь застрелиться, а не умереть от голода.

- Не смешно.

- С чего ты взяла, что я шучу?

- А разве нет?

- Ну, если только немного.

- Сейчас я бы лучше предпочла немного поесть.

- Кажется, я видел недалеко отсюда небольшую закусочную.

- Да, кажется, я тоже видела.

- Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

- Пока еще не знаю.

- Застрелиться можно и на сытый желудок. Не думаю, что хороший обед что-то изменит.

Они провели вместе остаток дня, вечер и ночь.

- Что теперь? – спросил утром Литвак.

- Я не знаю, - сказала Талья.

Они лежали в кровати дешевого мотеля. Талья курила, пуская к низкому потолку кольца дыма. Никто не знал, где они и с кем. Телефоны - и те были отключены.

- Куда теперь? – спросил Литвак, когда они покинули мотель.

Дорога была пустынна. Широкая, длинная, она ныряла за горизонт. И с одной стороны был город и работа, а с другой - загородный дом Тальи Йоффе. Литвак остановил машину на этом перекрестке и ждал, что скажет Талья.

- Решай сам, - сказала она и, закрыв глаза, устало откинулась на спинку сиденья.

Литвак отвез ее в город. Никто ни о чем не спросил их. Не разговаривали о случившемся и они. Не разговаривали ни с кем. Даже друг с другом. Просто коллеги. И ничего больше. По крайней мере, в первый месяц. Потом Талья Йоффе вспомнила о револьвере, оставленном в загородном доме, и решила, что должна вернуть его Озу Литваку. Она пришла к нему вечером и осталась на ночь.

- Это ничего не значит, - сказала Талья утром, но спустя неделю снова оказалась в его постели.

Когда она встретила Джейн – девочку, похожую на ее дочь, они с Литваком все еще говорили, что между ними ничего нет. Они взрослые, занятые люди. У них нет времени на чувства и прочие глупости… Но Джейн, эта маленькая, изувеченная девочка, - она что-то всколыхнула в Талье Йоффе.

- Я хочу, чтобы ты дал мне свой револьвер, - сказал она Озу Литваку.

Он не спросил, зачем. Просто достал завернутое в клочок черного хлопка оружие и положил на стол. От стали пахло маслом – Талья чувствовала это, когда блуждала по заброшенным домам подпространства, где нашла Джейн. Ей нужен был Билли. Нужна была его жизнь. Казалось, если она остановит его, то сможет искупить свою вину за то, что не смогла спасти дочь. Вместо нее она спасет других. Таких же живых. Таких же молодых.

- Помогло успокоиться? – спросил Оз Литвак, когда с Билли было покончено.

- О чем ты? – притворилась удивленной Талья Йоффе.

- Этому месту не помешала бы охрана.

- Что?

- Могут быть и другие двери.

- Так ты знал о Билли?

- Мне рассказал Третий.

- Откуда он узнал об этом? Я никому не говорила, что хочу сделать.

- Он рассказал лишь о том, что случилось с той девочкой. Джейн, да, кажется? Потом ты взяла у меня револьвер.

- Я должна была это сделать.

- Я тебя не упрекаю.

В этот вечер они расстались рано, словно что-то изменилось между ними, что-то сдвинулось. Вот только в какую сторону?

Талья Йоффе вернулась в свою одинокую квартиру и долго лежала в холодной кровати, не в силах заснуть. Она хотела думать о том, что осталось в прошлом: о своей дочери, об ее отце, о жизни, которая уже никогда не вернется, но вместо этого думала лишь о Джейн. Молодое тело восстанавливалось быстро, почти рекордно. Кости срастались, шрамы затягивались.

- Я бы хотела, Джейн, чтобы ты осталась здесь, - сказала Талья Йоффе, когда пришло время принимать решение.

- Я не смогу заменить вам дочь, доктор Йоффе.

- Значит, ты хочешь уйти?

- Нет. Если можно, то я останусь с Третьим, его сыном и остальными. Они не такие, как Билли. Не такие, как люди извне.

- Этот мир не создан для тебя, Джейн.

- Так исправьте это. Доктор Литвак сказал, что вы можете.

- А он сказал, что это изменит тебя?

- Он сказал, что в каждом из нас живет частица Билли. Сделайте то, о чем я вас прошу, доктор Йоффе. Я знаю, что вы забрали жизнь Билли. Не спрашивайте откуда. Теперь, я прошу вас, заберите частицу этого безумца из моей головы.

Две женщины долго смотрели друг другу в глаза. Затем Талья Йоффе ушла, так и не дав ответ.

- И все-таки ты редкий сукин сын, Оз, - сказала она вечером доктору Литваку. – Ты понимаешь, в чем убедил эту девочку?

- Я просто рассказал ей о том, чем мы здесь занимаемся. Остальное она решила сама. К тому же разве не ради таких, как она, существует этот проект?

- «Амок» находится в стадии разработки, Оз. Он слишком молод.

- Скажи об этом Третьему. Для него и его братьев это реальность.

- Третий не человек.

- Разве?

- Не такой человек, как мы.

- Ты говорила, что за ними будущее. Я думал, ты веришь в это.

- Верю, но…

- Когда-то нужно делать первые шаги.

- К черту тебя и твои первые шаги.

- Почему? Мне казалось, ты решила проблемы прежних неудач.

- Я не стану ставить опыты на Джейн!

- Что в ней особенного?

- Не хочу смотреть, как она сходит с ума.

- Провалов было не так много.

- Но были!

- И сколько ты еще сможешь оттягивать начало проекта? Год? Два?

- Проект работает в подпространстве.

- Это лишь половина проекта. Ты знаешь, зачем все это было устроено. Знаешь, кто стоит за этим.

- Мы не готовы, Оз. «Амок-16» может снова дать сбой, если выпустить его из подпространства. Здесь все не так, как в реальности. Понимаешь?

- Так пусть Джейн остается здесь.

- Как в тюрьме? Извини, Оз, но твои подпространства далеки от реальности.

- Поговори об этом с Джейн.

- Нет.

- Здесь у нее может быть жизнь. А что у нее будет там, за пределами подпространства? Еще один Билли, который на этот раз добавит ее скальп в свою коллекцию?

- Я могу дать ей денег.

- Ей не нужны деньги, Талья. Ей нужна жизнь. Ее жизнь, где она может сама делать выбор… И сейчас она хочет остаться. Здесь. В проекте «Амок-16».

5

Операция была назначена на вечер среды. Джейн улыбалась. Талья Йоффе снова и снова заглядывала ей в глаза, но не видела сомнений. Сомнений до операции. После им просто не было место. Как не было и прежней Джейн – лишь слабая тень. Да и не Джейн уже. Нет. Двадцатая – так ее звали теперь. Шрам на правом виске, оставшийся от операции, затянулся раньше, чем шрамы от встречи с Билли.

На второй месяц новой жизни Джейн доктор Талья Йоффе показала ей десяток личных дел людей, участвовавших в проекте «Амок-12» прежде. Конечно, это было четыре поколения имплантатов назад. Тогда «Амок-16» был лишь мечтой, но… Из пятидесяти семи подопытных в живых осталась лишь половина, да и те были навечно заперты в сумасшедших домах. Двадцатая, Джейн, просмотрела лишь одно дело и потеряла интерес ко всем другим.

Девушку на фотографии звали Руфь Лейбович – еще молодая и совершенно здоровая. Она была добровольцем. Согласно договору, государство обязалось пожизненно заботиться о ее семье: матери, отце и маленьком брате Дэйвиде, которому обещали оплатить любое образование, в любом учреждении мира. Договор вступал в силу с момента подписания, вне зависимости от того, будет эксперимент иметь негативные последствия для здоровья Руфи или нет.

- Мы так и не смогли разобраться в том, что случилось, - сказала доктор Талья Йоффе. – Все было нормально, пока эти люди жили здесь, в подпространстве, но стоило им покинуть это место… Не думай, что это случилось сразу. Нет. Безумие разъедало их медленно. День за днем. Неделя за неделей. Вначале мы думали, что это просто стресс. Они привыкли к подпространству, привыкли к эксперименту, чувству собственной важности. Но потом… Девушка, личное дело которой ты сейчас держишь в руках, Руфь Лейбович, - она была последней. Мы знали – что-то пошло не так, пытались вернуть всех назад в подпространство. Но было уже поздно. После доктор Оз Литвак выдвинул теорию, что обесцвеченное, обедненное деталями подпространство имеет прямую связь с восприятием испытуемых. Повторные исследования людей из проекта «Амок-4» подтвердили его догадку. Модифицированный мозг отказывается воспринимать реальность, но в подпространстве чувствует себя достаточно комфортно. Мы пытались снять блокировки с отвечающих за удовольствия участков мозга, но замечалось лишь замедление болезни. Конечно, за последние годы многое изменилось. Проект «Амок» был начат еще до того, как я или доктор Литвак вообще появились на свет, но… Но я не хочу, чтобы ты рисковала, Джейн. Не хочу, чтобы испытывала судьбу, покидая подпространство.

- Не буду, - пообещала Двадцатая. Пообещала девушка, которая когда-то давно была Джейн.

Она не нарушала данное обещание почти пять лет, пока кое-кто не отыскал дверь в реальность. Мальчик был рожден в подпространстве. Его органы чувств работали не так, как у обычных людей. Сомнений не было – он не сможет вернуться. И ни отец, ни мать, тоже рожденные в рамках проекта, не смогут спасти его. Только Джейн. Только Двадцатая. Вот почему она покинула подпространство. Ее вело не любопытство, нет. Всего лишь забота. Обследование, которое позднее провела доктор Йоффе, узнав о выходке Джейн, не выявило отклонений.

- Больше так не делай, - по-матерински заботливо сказала доктор Йоффе.

- Буду делать, если от этого снова будет зависеть жизнь ребенка, - честно сказала Джейн. Нет. Не Джейн – Двадцатая.

Спустя два года у Двадцатой и Седьмого появился ребенок. Девочка. О беременности Джейн доктор Йоффе узнала, лишь когда скрывать это стало невозможно. До этого Джейн просто молчала. Казалось, что-то изменилось в ней, пока она носила в себе ребенка. Словно что-то проснулось. Какой-то далекий отголосок прошлого. Двадцатая стала другой. Ее звала реальность за пределами подпространства. Снова и снова она покидала подпространство, отправляясь через найденные двери в большой мир.

Отель «Омега». Двадцатой нравились его коридоры, запахи. Нравилась яркость его цветов. Нравился его свет. И ей нравилось вспоминать, что когда-то она сама была частью этой жизни. Страх и кошмары, связанные с Билли, стерлись, изменились. Она повзрослела и больше не была глупой и наивной. Теперь у нее была своя тайна, свои истории и своя темная комната, где хранятся ее трофеи.

Мысли об этом волновали, возбуждали. Двадцатая не знала, почему решила привести в свой мир Чарльза Маривина – одного из жильцов отеля «Омега». Не знала, почему убедила сестру Седьмого, отца своего ребенка, что ей нужен настоящий мужчина из реальности. Но Маривин запаниковал, покалечился. Нет, Двадцатая не вспоминала, что когда-то так же запаниковала, когда Билли привел ее в комнату своих трофеев, – ей было плевать. Для нее это была просто игра, просто прихоть. Лишь когда она узнала, что Маривин выжил после падения, это что-то всколыхнуло в ней – волны прошлого, накатившие на берег, где Джейн строила свои песчаные замки. Маривин кричал, стонал, бредил во сне.

- Придется ампутировать ему ноги, - сказала доктор Йоффе.

Двадцатая кивнула. Она оставалась в комнате, пока доктор проводила операцию. Боль Маривина трезвила, прогоняла призрак Джейн, призрак прошлого.

- Оставьте меня, я хочу умереть, - сказал Маривин, когда понял, что стал калекой. Душевные и физические страдания слились воедино.

- Вас вернут в отель, - сказала Двадцатая.

- Зачем? Как я буду теперь жить? – И он начал срывать с культей повязки и швы.

Двадцатая не двигалась, просто стояла и смотрела, как он причиняет себе боль, страдает и находит успокоение в муках. И так до тех пор, пока боль не стала невыносимой. Потом он отключился.

- Этот толстяк кажется хорошим претендентом, чтобы проверить на нем новый имплантат, - сказал Оз Литвак доктору Талье Йоффе.

Она не спорила. Сколько подпространств, подобных этому, построил уже доктор Литвак? Десятки? Сотни? Скольких людей, подобных Джейн и Руфи Лейбович, она задействовала в проекте? Тысячи? Десятки тысяч? Нет. Если сомнения и были, то все они остались в прошлом.

Крики Чарльза Маривина стихли. Талья Йоффе поместила в его голову имплантат «Амок-16» и блокировала часть мозга, чтобы он перестал чувствовать боль. За все это время Двадцатая не произнесла ни слова. Джейн в ее сознании, казалось, снова заснула. Заснула до тех пор, пока в подпространстве не появился законник по имени Хорас Клейн. Он показался таким живым, таким ярким и искрящимся, что ей захотелось оставить его в подпространстве. Пусть не рядом с собой, но разве здесь было мало других женщин?! Но Клейн ушел, оставил ее. «Почему же не ушла она, когда восстановилась после встречи с Билли?» - этот вопрос все чаще и чаще мучал Джейн. Или Двадцатую? Она уже не знала, кого в ней больше.

Дождаться ночи, покинуть подпространство, бродить по тихим коридорам отеля «Омега». Таким настоящим, таким ярким, сочным, живым.

Как-то раз Джейн отважилась на то, чтобы выйти из отеля на ночные улицы. Город был ей незнаком, но саму жизнь было невозможно забыть. Все эти запахи, звуки. Джейн хотела убежать. Просто уйти и никогда не оборачиваться. Она затеряется в этом мире. Потому что это ее мир. Она знает его, любит его. Она жила в нем, и он все еще живет в ней.

В тот день Джейн не сбежала лишь потому, что вспомнила о своей беременности. Ребенок, которого она родит, будет не таким, как она. Для него родиной станет подпространство, а весь этот свет… Он будет чужд ему. Джейн простояла на улице до утра, а когда начался рассвет, вернулась в подпространство.

Никто не знал, где она была и что планировала, да никому и не было до этого дела. Новое поколение, «дети Амока», как называл их доктор Литвак, редко интересовались судьбами других. Даже отцу ребенка Джейн не было дела до того, где она находилась. Он не думал об этом. Как не думал никто о ногах Чарльза Маривина, которые пришлось ампутировать. Культи просто лежали в углу, и никто не обращал на них внимания. Такой же Джейн ощущала и себя – отрезанная, выброшенная конечность, обреченная гнить, пока не превратится в прах. Но если сбежать из подпространства в реальность, то такая же судьба ждет ее ребенка. Поэтому Джейн осталась, снова став Двадцатой.

6

Дэйвид Лейбович. Мир менялся. И дело было не в росте, не в новых территориях, которые обеспечивало подпространство. Нет. Перемены лежали глубже. Дэйвид понял это еще ребенком, когда смотрел в глаза своей сестры – Руфи Лейбович, отправленной обществом в сумасшедший дом. Она не была первой в этой длинной процессии безумия и не была последней. Одна из многих.

Родители часто говорили ему, что она родилась здоровым ребенком, желая убедить его, что с ним подобного не случится. Но Дэйвид не верил. Дэйвид ребенок. Для него это было просто семейное проклятие. Иногда он просыпался в холодном поту, увидев очередной кошмар о том, что стал таким же, как сестра. Лишь многим позже Дэйвид узнал, что сестра участвовала в экспериментальной программе «Амок-12». Узнал после того, как получил оплаченное государством образование. Узнал от умирающей матери, поведавшей ему эту тайну в бреду обезболивающих препаратов. Никто не мог подтвердить ее слов. Никто не мог опровергнуть их.

«Если бы только отец был жив!» - думал Дэйвид, проводя перед компьютером десятки часов, ища в сети ответы. Детские страхи стать таким, как сестра, превратились во взрослую одержимость доказать, что сестра стала жертвой незаконного эксперимента. Способствовали этому и оставшиеся со времен учебы на факультете журналистики связи. Никто не спрашивал Дэйвида о сестре – люди считали, что он гонится за сенсацией. В какой-то момент Дэйвид тоже начал так думать. Сенсация – вот все, что ему нужно.

Чтобы узнать правду о сестре, ему потребовалось два месяца. Но этого показалось ему мало. Было что-то еще. Что-то из детства. Дэйвид не мог остановиться, не мог перестать искать. Но не мог и объяснить конкретно, что ищет.

- Сейчас ты начинаешь напоминать мне свою сестру, - сказала Тори Паркер, девушка, с которой они встречались еще со времен учебы в университете.

Дэйвид промолчал. Если бы сестра была жива, то он бы набрался смелости и встретился, но Руфь давно покинула этот мир. Остались лишь воспоминания. Остались лишь рассказы. Дэйвид достал историю болезни Руфи. Пытался встретиться с руководителями проекта «Амок-12», но все они либо умерли, либо исчезли. Проект числился закрытым и точка. Да и не было ничего особенного в этом проекте – так, по крайней мере, говорили бумаги, которые достал Дэйвид. Всего лишь ряд тестов на восприятие, но за пару безобидных тестов не оплачивают обучение брата и не берут на пожизненное содержание семью. Нет. Что-то здесь было не так. Тем более что проект «Амок», реализованный в правоохранительных органах, датировался более ранними сроками, чем проект, в котором участвовала Руфь. Найти заключение патологоанатома, проводившего вскрытие сестры, Дэйвиду не удалось, поэтому оставалось лишь одно – отправиться на кладбище и попытаться найти следы имплантата в голове Руфи.

Пробираясь ночью между могил с лопатой и фонариком, Дэйвид думал, что если его сейчас поймают здесь, то точно отправят в сумасшедший дом – это был единственный страх, который он испытывал. Не мертвецы, не ночь… Сумасшедший дом. Дэйвид поставил фонарь на надгробие и воткнул лопату в мягкую землю. Волнения не было. Дэйвид убеждал себя, что не было. Он старался не торопиться и ни о чем не думать. Смотритель кладбища, которому заплатил Дэйвид, сказал, что не станет делать обход до утра. Так что впереди целая ночь.

Острие лопаты ударило в трухлявую крышку гроба. Дэйвид замер. Крупные капли пота катились по лицу, попадали в глаза. Дэйвид не помнил этот гроб. Думал, что помнит каждую деталь, сохранил в голове каждую мелочь с похорон старшей сестры, но гроб был ему незнаком. Почему? Его подменили? Или же память просто играет с ним злую шутку? Волнение.

Дэйвид упал на колени, спешно смахнул с крышки комья сухой земли. Сбить замки оказалось несложно. Теперь заглянуть внутрь. Вместо нестерпимой вони, которую ожидал почувствовать Дэйвид, в нос ударил приторный запах чего-то сладкого. Заговора не было – из гроба на него пялилась полуразложившаяся сестра. Он узнал ее с первого взгляда. Это были волосы Руфи, ее скулы, даже платье, в котором ее похоронили. Годы лишь сожрали кожу, тронули гниением плоть.

Дэйвид не знал, как долго смотрел на тело сестры. Время, казалось, замерло. Он словно стал маленьким мальчиком на похоронах. Стоит и смотрит, как гроб опускают в черную пасть могилы. «Сбежать, - подумал Дэйвид. – Закрыть гроб, закопать могилу и сбежать». Но это были слова ребенка, голос из прошлого. Дэйвид достал нож. «Это уже не моя сестра, - сказал он себе. – Нет. Это всего лишь оболочка, плоть». Дэйвид дождался, когда руки перестанут трястись, затем наклонился к лицу мертвеца и вскрыл ему череп. Он копался в гниющих мозгах, пока не нашел крохотный имплантат. «Амок-12».

Сердце екнуло и замерло, словно Дэйвид отчаянно не хотел верить, что сможет здесь что-то найти. Но он нашел. И мысли спутались. И все стало странным, чужим, онемевшим. На нетвердых ногах Дэйвид выбрался из могилы и поплелся прочь, затем вспомнил, что должен закопать могилу, вернулся.

Он покинул кладбище на рассвете.

- Лучше бы ты завел себе любовницу, - сказала Тори Паркер.

Она помогла ему снять грязную одежду, отвела в ванную и заставила помыться. Все это время Дэйвид сжимал в руке извлеченный из головы сестры имплантат. Тори дала ему пару таблеток. Дэйвид не спрашивал, что это. Сон пришел почти сразу. Тори уложила его в кровать. Дэйвид не слышал, как она ушла, – он уже спал.

Ему снилась ночь и беззубая пасть раскопанной могилы. Он смотрел вниз, но у могилы не было дна – оно терялось в бесконечной, густой темноте. Дэйвид привязал веревку к надгробной плите и начал спускаться в могилу, в пустоту, в ночь. Когда он поднимал голову, то видел где-то высоко черное небо с серебряными звездами. Дэйвид чувствовал, как могильный холод пробирается под одежду. Холод и ночь. И чем глубже он спускался, тем холоднее становилось. И еще эта веревка! Она впивалась в ладони, сдирала кожу. И сил становилось все меньше. Нужно было остановиться, вернуться, но Дэйвид не знал, хватит ли у него сил, чтобы выбраться. Проще было продолжать спускаться и уже там, на дне, передохнуть, залечить ладони и... Он так и не понял, что будет потом. Потом, возможно, больше ничего не будет. Смысл кончится, как только он доберется до дна могилы. Смысл, который заключен сейчас в веревке, зажатой в ладонях.

Дэйвид проснулся, продолжая думать, что сжимает веревку. Пальцы болели, тело покрылось потом. В правой ладони был зажат извлеченный из головы сестры имплантат – Дэйвид так и не решился выпустить его из рук. Это была его истина, его тайна.

Он оделся и отправился в квартал «Гоморра» - место, которое обходили стороной даже законники, особенно после того, как начал действовать проект «Амок». Ряд аптек на входе предлагал купить наркотические препараты, не успевшие еще попасть под запрет. Салоны тату и скарификации пестрели яркими вывесками. Была середина дня, но игорные дома были открыты. Вернее, не дома, а скорее арены. Дэйвид знал о них достаточно много, потому что больше года вел в газете рубрику о собачьих и петушиных боях. Спорную рубрику, которую в итоге закрыли по решению суда.

Дэйвид не был на процессе. Никто не был. Лишь только защитники животных, тщетно пытавшиеся что-то исправить в этом мире. Это были три небольшие, официально зарегистрированные организации, которые объединились, чтобы запретить Дэйвиду вести свою колонку. Редактор газеты был рад скандалу – суд только придал колонке Дэйвида популярности. Да и после, когда решение было вынесено в пользу защитников животных, редактор решил, что настало время взяться за самих защитников. Дэйвид и пара его коллег подняли личные дела каждого из них – такой стала новая рубрика, пришедшая на смену закрытой судом. Грязи было столько, что вскоре суд упразднил судившиеся с Дэйвидом и газетой организации.

- О чем будешь писать на этот раз? – спросил Дэйвида высокий сутенер с длинными сальными волосами.

- Сегодня личное, - сказал Дэйвид и тут же добавил, что ищет приличный тек-салон, а не девочку на час.

Сутенер назвал ему адрес.

Это была крохотная комната, двери которой выходили на центральную улицу. Внутри не было ничего, кроме девушки за столом и пяти закрытых дверей, которые вели в подпространства, созданные местными умельцами. Законники давно перестали проводить рейды в подобных кварталах, превращенных незаконно созданными тоннелями подпространств в гигантский муравейник. Потому что если удавалось найти что-то стоящее, подпространство всегда можно было уничтожить, словно его и не было. Именно так происходило с химическими лабораториями, складами ворованного товара, аренами для собачьих боев. Они уничтожались со всем содержимым, сворачивались, прекращая свое существование. Как-то раз инженер одного из тек-салонов сказал Дэйвиду, что ему нужно написать об этом – потерянные подпространства. Он уверял, что уничтожается лишь вход – само место продолжает существовать где-то в небытие.

- Нет технологии, способной уничтожить эти крысиные норы, - говорил он.

Потом этот инженер пропал. Дэйвид слышал, что он замуровал себя в одном из подпространств после того, как окончательно спятил от длительного использования имплантата «Амок-16». Установки имплантатов проводились здесь же – в грязных, крохотных тек-салонах, и стоили довольно дешево. Но альтернативы не было. Это были модифицированные варианты. Дэйвид слышал о том, что человек с имплантатом мог запомнить в тысячи раз больше информации, чем человек без него. Слышал он и о том, что людям с новыми версиями «Амок» не нужны слова, чтобы общаться. Кто-то уверял, что при грамотной настройке это может заменить любой наркотик. Но были и осложнения после подобных операций: инфекции, сбои…

- Мне нужны все данные, что здесь есть, - сказал Дэйвид, протягивая тек-инженеру извлеченный из головы своей сестры имплантат.

Старик долго разглядывал устройство. Механизм его правого искусственного глаза, превращенного в камеру, гудел, фокусируясь на крохотном объекте. Это раздражало Дэйвида. Особенно слизь, тонкой струйкой вытекавшая из пустой глазницы.

- Не знаю, смогу ли я оживить батареи, - проворчал тек-инженер. – Ты что, черт возьми, достал имплантат из мертвеца? – он поднял голову, желая показать, что это шутка, увидел Дэйвида и понял, что именно так все было. – Девушка или шпионаж? – спросил тек-инженер.

- Что?

- Кому принадлежал имплантат? Обычно подобное просят либо те, кто не может отпустить возлюбленного, либо те, кто роется в грязном белье конкурентов.

- Он принадлежал моей сестре, - сказал Дэйвид.

- Вот как… - старик что-то хмыкнул себе под нос, какое-то растерянное ругательство, не направленное ни на кого лично, так, по крайней мере, понял Дэйвид. – Это будет недешево, - предупредил старик Дэйвида.

- У меня есть деньги.

- Не знаю, в каком состоянии информация, но ее здесь много. Платить будешь за каждый час.

- Я хочу посмотреть все.

Старик снова поднял голову, смерив Дэйвида внимательным взглядом. Его здоровый глаз прищурился. Этот слезящийся голубой глаз. Он почему-то показался Дэйвиду таким же механическим, как и камера в правой глазнице.

- Я смогу запустить воспроизведение в восемь потоков, - предупредил старик.

- Этого будет достаточно, - сказал Дэйвид.

Его отвели в соседнюю комнату, созданную в подпространстве. Картины воспоминаний сестры вспыхнули в темноте. Они не боролись с мраком, нет, они словно питались им. Дэйвид видел первые дни жизни Руфи после того, как ей установили имплантат, видел дни в психиатрической клинике, видел себя ее глазами, видел обрывки воспоминаний. Картины сливались, мелькали россыпью цветов. Дэйвид провел в комнате почти десять часов.

- Сколько еще осталось? – спросил он, когда старый тек-инженер сообщил ему, что салон закрывается на ночь.

- Пара месяцев, может быть, лет, - пожал плечами старик. – Не знаю, что ты ищешь, но на твоем месте я бы просто вживил себе это в мозг и отыскал за пару часов. Поверь мне, парень, так проще.

- И закончить в психушке, как моя сестра?

- Твоя сестра сошла с ума?

- А вы разве не видели? Кажется, в одном из потоков…

- Я не интересуюсь чужими воспоминаниями, - прервал его тек-инженер.

Дэйвид встречался с ним ежедневно больше месяца, пока Тори Паркер не поставила его перед выбором: либо он возвращается к нормальной жизни, либо она уходит.

- Ты потерял работу, потерял друзей и, клянусь, потеряешь меня, если не остановишься, - сказала она.

Нет, она не хотела в действительности бросать его – лишь надеялась, что угроза поможет ему встряхнуться, прийти в себя от этого длительного помутнения.

- Ты всегда говорил, что боишься стать таким, как твоя сестра, - сказала Тори. – Но сейчас, Дэйвид… Черт возьми! Сейчас ты как никогда похож на безумца.

Она хлопнула дверью и осталась на ночь у подруги. Комната в подпространстве была просторной и тихой. Ничего лишнего. Ничего постороннего. Впервые за последние месяцы Тори смогла выспаться. Она ждала звонка от Дэйвида весь следующий день и вечером, затем, потеряв терпение, позвонила сама. Дэйвид не ответил. Не мог ответить. Он вернулся домой лишь два дня спустя. Вернулся с имплантатом в своей голове.

- Ты что наделал? – заорала на него Тори, но Дэйвиду было уже плевать.

Мир вспыхивал и гас перед глазами. Все стало другим – более сочным, живым, настоящим. Даже мысли. Особенно тех, у кого в голове находился такой же имплантат. Дэйвид чувствовал их в толпе. Им не нужны были слова. Мысли сестры, вспыхивавшие в этой россыпи чувств и эмоций, были далекими и блеклыми. Больше месяца Дэйвиду потребовалось, чтобы научиться вызывать эти воспоминания. Чужие воспоминания. Безумные. «Почему, обладая подобным чудом, Руфь сошла с ума?» - снова и снова спрашивал себя Дэйвид, не замечая, как безумие пробирается и в его голову.

- Посмотри на себя! – кричала ему Тори Паркер.

Вначале кричала, потом лишь говорила на повышенных тонах, а под конец и вовсе только ворчала, изредка приходя, чтобы навестить Дэйвида.

- Это не безумие, - говорил он. – Это новое видение мира.

Но потом вспышки стали ярче, настойчивее. Вспышки, в испепеляющих лучах которых реальность дрожала, разваливалась на части. «Что-то не так», - понимал Дэйвид. Он почти не спал, сутками изучая воспоминания безумной усопшей сестры. Особенно образы ее последних лет. Старый тек-инженер предупреждал его, что нужно будет избавиться от имплантата сразу, как только он найдет в воспоминаниях бывшего владельца то, что ищет. Но Дэйвид давно наплевал на все предупреждения. Да и не верил он, что все закончится, как только из его головы извлекут имплантат. Нет. Безумие глубже. В крови. И нужно разобраться в причинах помешательства Руфи прежде, чем вычеркивать ее из сознания.

- Тебя похоронят рядом со мной, Дэйв, - услышал он как-то ночью ее голос.

Был ли это голос из воспоминаний или же галлюцинация?

- Ты сходишь с ума, - с горечью сказала Тори Паркер, навестив его в конце месяца.

Некогда просторная квартира была захламлена архивными материалами и отчетами о лечении тысяч душевнобольных.

- Я думаю, что в их словах есть смысл, - сказал Дэйвид.

- Конечно, есть, - сказала Тори. – Ты ведь теперь один из них.

- Нет. Я думаю, что это послания! – Дэйвид начал искать распечатки разговоров душевнобольных и лечащих врачей.

Тори ушла, громко хлопнув дверью, но он не заметил этого. «Послания. Это определенно послания. В них есть закономерность. В каждом поколении. В каждой волне. Но вот только что они хотят сказать? Чему научить?» - думал Дэйвид. Он не ел, не спал, не жил. Все превратилось в череду вспышек, грез, миражей.

Сны. Дэйвид начал видеть их наяву. Он понял, что это именно сны, а не галлюцинации, потому что помнил, как когда-то давно ему снилось нечто подобное – бездонная могила, на дно которой он спускается. Над головой ночное небо и звезды. Их слабый свет серебрит испещренные надписями стены могилы. Дэйвид может читать эти надписи, вот только не может понять их смысл. Слова, цифры, знаки… Когда он понял, что это формулы, то начал пытаться при пробуждении записать все, что запомнил. Но память подводила его. Поэтому он ждал, когда видения вернутся, и карабкался по веревке то вверх бездонной могилы, то вниз, чтобы снова посмотреть забытые формулы, попытаться зазубрить их. «Нужно было учиться на инженера», - говорил себе Дэйвид. Вернее, не говорил, нет. Он ругал себя за то, что получил непригодное для расшифровки формул образование.

- Мне нужно, чтобы вы объяснили, что это, - сказал он старому тек-инженеру, вживившему несколько месяцев назад в его мозг имплантат сестры. Нет. Не сказал – потребовал, бросив на стол кипу бумаг, исписанных мелким почерком.

Старик молча просмотрел несколько листов, затем поднял глаза на Дэйвида. Вернее, поднял один глаз – заменившая второй глаз камера зажужжала, напоминая Дэйвиду какое-то дьявольское порождение технологий и мистики. Словно сам ад спустился на землю. Словно сам Дьявол наблюдает за ним через этот крохотный объектив.

- Ну, что скажете, док? – спросил Дэйвид, стараясь не обращать внимания на камеру-глаз. Его собственный правый глаз начал нервно дергаться.

Старик молчал. Смотрел на него и думал, казалось, о чем-то своем.

- Что значат все эти формулы? – устал ждать ответа Дэйвид.

- Здесь много формул, - проворчал тек-инженер.

- Но вы ведь специалист. Вы должны разбираться в этом. – Теперь вместе с глазом у Дэйвида начала дергаться и вся правая часть лица. Он не замечал этого.

- Тебе нужно извлечь имплантат, пока ты окончательно не свихнулся, - сказал старик.

- Так, значит, все эти формулы бред?

- Я говорю не о формулах. Я говорю о тебе.

- А что со мной? – Дэйвид нервно тряхнул головой. – Я в полном порядке.

Яркая вспышка ослепила глаза, застала мир. Осталась лишь красная точка объектива камеры в пустой глазнице старика. Дэйвид чувствовал, как она ощупывает его, изучает. Камера, которая служит глазами дьяволу из ада, из мира, лежащего за границами обычного восприятия. Он намного сложнее, чем можно себе представить. И врата в него открываются здесь. Где-то рядом. Да. Дэйвид не сомневался, что имплантат сестры каким-то образом позволил ему видеть эту скрытую от здоровых глаз грань. И в аду этом нет костров и бурлящих котлов. Нет грешников. Он пронизан технологиями, светом, энергией. Как весь этот хай-тек вокруг. Как камера-глаз старика инженера. Как тысячи, миллионы крошечных миров подпространства, избороздившего мир, словно черви захороненное в земле тело. Ничего не осталось. Ничего святого. Ничего нетронутого. Даже в голове.

Дэйвид прикоснулся рукой к шраму на виске, оставшемуся после установки имплантата. «Ад не только снаружи. Ад и внутри», - подумал он. Ад технологий пробрался в него, подчинил себе его разум, его органы чувств. Ад открылся ему. Тек-ад. Или тек-рай. Разницы нет. В основе всего технологии, энергия. И пути назад для человечества нет. Потому что, увидев однажды этот слепящий свет, невозможно уже о нем забыть. Он в крови, в глазах, в мыслях – повсюду. И это только начало. Только первый шаг по бесконечной лестнице в искрящееся энергией небо. Тек-ад. Тек-рай. Тек-Амок…

Дэйвид обхватил руками голову и громко, истерично рассмеялся.

7

Захария Ривкес. Ему было шестьдесят три, когда его друг Хорас Клейн встретился с зеленоглазой женщиной по имени Джейн в подпространстве. С того дня прошло чуть больше года, но Ривкес все еще помнил ту запись, словно посмотрел только вчера. Запись, поставившая крест на карьере молодого друга. Сначала началось внутреннее расследование, подняли материалы записей проекта «Амок». Десятки мелких правонарушений, на которые никто прежде не обращал внимания.

- Должно быть что-то еще, - сказал Ривкесу агент внутренних расследований. - Что-то важное. Я знаю. Наблюдатели часто покрывают подопечных, но сейчас вы должны отдать нам все, что у вас есть.

Потом был десяток угроз. От прозрачных намеков до обещаний, что агентство возьмется следом за Хорасом Клейном и за самого Захарию Ривкеса.

- Все дело в той зеленоглазой ведьме, которую Хорас встретил в подпространстве, да? – спросил Ривкес.

Никто не дал ему конкретного ответа, но он знал, что прав. Двадцатая – так, кажется, она сказала, что ее зовут, - предупреждала Клейна, что все закончится именно так, если он покинет тот странный, окутанный вечной ночью город. И почему он тогда посчитал это пустой угрозой? Ривкес думал, что будет винить себя в этом всю оставшуюся жизнь. «Еще одна сумасшедшая», - так он тогда решил. Возможно, это какая-то новая религиозная организация фанатиков. Их просто выгонят из подпространства, а вход в тот город запечатают. Такое иногда случается.

Но вместо выселения религиозных фанатиков отдел внутренних расследований взялся за Хораса Клейна. Десятки мелких правонарушений, зафиксированных имплантатом в его голове, были собраны в общее дело и переданы в суд. Процесс не был показательным. Наоборот, огласка была минимальной. Как и приговор. Потом все стихло. Хорас Клейн уехал из города. Захария Ривкес пытался встретиться с ним, но Клейн по телефону предупредил его, что если он не хочет неприятностей, то лучше им не видеться.

- Да и не изменит это уже ничего, - добавил Клейн и повесил трубку.

Больше Ривкес ничего не слышал о нем. Клейн уехал куда-то на север, затерялся в глуши. И Захария Ривкес сейчас почему-то думал, что это не самое страшное из того, что могло случиться с его другом. Думал, просматривая запись задержания Дэйвида Лейбовича – безумца, кричавшего, что система забрала у него сестру и рассудок.

«Система». В последнее время Ривкес стал относиться к подобному намного серьезней, чем прежде. Тем более что на допросе, запись которого у Ривкеса тоже была, Дэйвид Лейбович успокоился и рассказал много странных вещей. Особенно о своих записях, оставленных в квартале «Гоморра» у старого тек-инженера. Бывшие коллеги Хораса Клейна, проводившие допрос, не относились серьезно к словам Дэйвида Лейбовича, но они не знали того, что знал Захария Ривкес. Для них Дэйвид был просто сумасшедшим, а то, о чем он рассказывает, – безумием.

Ривкес просмотрел запись этого допроса дважды, а затем отправился в участок, чтобы встретиться с задержанным. Утром Дэйвида должны были отвезти в клинику для психиатрического освидетельствования. Ривкес не сомневался, что там Дэйвида накачают препаратами и больше из него будет не вытащить ни слова. Но пока он был в камере. Пока он был в тюрьме участка…

- Я видел сны, - сказал Дэйвид Лейбович, прижимаясь к тюремной решетке так сильно, словно собирался выбраться на свободу, раздавив себе голову. – Сны о подпространстве, - безумные глаза вылезли из орбит, уставились на Захарию Ривкеса. – И я все записал. Все до последнего символа. Каждую формулу… Это двери. Двери в безграничность… В тек-безграничность… В тек-ад! К тек-богу!

Громкий истеричный смех прорезал тишину.

- Ты просто безумец, - сказал Захария Ривкес.

Он вернулся домой, убеждая себя забыть об этом, но стоило ему заснуть, как пришли странные сны, о которых рассказывал Дэйвид Лейбович. В них Ривкес спускался на дно бесконечной могилы. Это действовало как зараза, передающаяся по воздуху. И теперь Ривкес тоже был болен. Знал, что болен, чувствовал это. Чувствовал во сне. При пробуждении он попытался убедить себя в обратном. Приготовил завтрак, заварил кофе, оделся, собрался на работу, но вместо участка отправился в тек-квартал «Гоморры».

«Я всего лишь взгляну на эти записи безумца – и все», - говорил себе Ривкес. Он шел по враждебным улицам, и ему казалось, что все люди вокруг сверлят его колючими взглядами, словно у него на лбу написано, что он – законник, что он чужак, которому не место здесь. Ривкес вспотел от этих взглядов.

- Мне не нужны неприятности, - сказал седовласый тек-инженер, владеющий конторой, где был арестован безумный Дэйвид Лейбович, который - в последнем Ривкес не сомневался - заразил и его своим безумием.

- Недавно здесь арестовали одного человека… - начал Ривкес, обливаясь потом и стараясь не смотреть в глаз-камеру старого тек-инженера. - Мне нужны бумаги, которые он принес вам.

- Бумаги? – глаз-камера зажужжала, фокусируясь на лице гостя.

Ривкес не знал почему, но решил, что показать старику свое удостоверение будет не лишним.

- Записи, которые делал тот парень, - где они?

- Только бумаги? – настороженно спросил тек-инженер.

- Разве было что-то еще?

- Нет.

Ривкес кивнул. Крупная капля пота скатилась у него по высокому лбу, попала в правый глаз.

- Вы неважно выглядите, - подметил тек-инженер.

- Работы много, - соврал Ривкес.

- Тот парень, бумаги которого вы ищете, тоже неважно выглядел, - старик, казалось, издевается над гостем. Особенно его камера-глаз, громко жужжавшая, постоянно на чем-то фокусируясь.

- Бумаги, - хрипло сказал Ривкес, проклиная жару.

- Боюсь, бумаги уже отправились в мусоропровод.

- Официальный или один из тех мусоропроводов подпространства, коими кишит этот район?

- Не понимаю, о чем вы. Мы пользуемся только официальными…

- Хватит, старик! – взревел Ривкес. – Просто верни те чертовы бумаги, не заставляй меня приходить с группой законников, которые перевернут твою крысиную нору!

- Что такого особенного в этих бумагах?

- Эти бумаги могут доставить тебе кучу неприятностей, если ты, конечно, не поможешь мне найти их… - Ривкес хотел смотреть ему в глаза, но вместо этого смотрел лишь в красный глаз-камеру.

«Он чокнутый, - подумал седовласый тек-инженер. – Такой же чокнутый, как тот парень, который запихивал себе в голову воспоминания мертвой сестры».

- Если зайти со двора, то увидишь дверь… - сказал старик, надеясь, что законник оставит его в покое. – Я выбросил те бумаги туда вместе с остальным мусором. Это подпространство закроют через пару дней, так что у тебя есть время, чтобы найти то, что тебе нужно.

Ривкес кивнул. Пот струйками катился у него по лицу.

Выйти на улицу, обогнуть здание, найти дверь. Теперь оглядеться. Нет, никто не следит за ним, хотя наблюдение здесь ведется всегда – сотни камер, тысячи микрофонов, сканеров эмпатии… И не только здесь. Ривкес никогда не слышал, но сейчас был уверен, что сканеры эмпатии интегрируют в камеры законников. Может быть, где-то сидит еще один человек и как он, Ривкес, проверяет видеозаписи и показания сканеров эмпатии. Может быть, такой сканер стоит в его, Ривкеса, кабинете и наблюдает за ним, в то время как он наблюдает за другими. Да. Вполне возможно. В этом искрящемся технологиями мире ничему нельзя верить.

Захария Ривкес открыл дверь в превращенное в незаконный мусоропровод подпространство. В нос ударил резкий запах гнили. Глаза заслезились, желудок сжался. Помещение было небольшим, но уже на половину заполнено мусором и отходами жизнедеятельности. Ривкес знал, что в подобных местах может находиться что угодно: от незаконных проектов и контрабанды до отходов, находящихся вне закона пластических хирургов и жертв гангстерских разборок. И это не были слухи. Общественные каналы утилизации всегда проводили тщательную фильтрацию отходов криминальных кварталов. Поэтому официальным мусоропроводом здесь пользовались крайне редко, разве что в общественных туалетах да столовых, хотя последние предпочитали держать продукты, которыми кормят посетителей, в секрете. Проще было создать мешок в подпространстве, наполнить его и закрыть. И сейчас в один из таких мусорных мешков, отстойников жизни, Ривкесу предстояло буквально нырнуть с головой.

Он снова огляделся и скользнул в приоткрытую дверь, стараясь не замечать букета удушающих запахов. Ноги утонули почти по колено. Ривкес почувствовал, как гнилостная жижа заполняет ботинки, струится по ногам. Он достал фонарик в тот самый момент, когда дверь, сквозь которую он вошел сюда, закрылась. Темнота. Белый луч фонарика прорезал мрак, показавшийся более густым, чем удушающий запах. Но зато здесь было не жарко.

«Лишь бы это подпространство не закрыли прежде, чем я выберусь отсюда», - подумал Ривкес, пытаясь решить, с чего будет лучше начать; увидел у дальней стены груду пропущенных через шрейдер бумаг и начал пробираться туда. Больше всего он боялся, что старый тек-инженер вместе со своими записями уничтожил формулы Дэйвида Лейбовича, которые сейчас почему-то казались настолько важными, что ради них стоило рискнуть всем – даже своим рассудком.

Ривкес нервно начал разгребать кипу разрезанных бумаг. «Ну пожалуйста, - думал он. – Мне нужны записи Лейбовича. Нужны!» Он качнулся и повалился назад. Холодная гнилостная масса под грудами мусора охладила разгоряченное тело и успокоила мысли. «Не торопиться», - сказал себе Ривкес.

Он провел в мусорном мешке подпространства почти шесть часов. Стопка бумаг с записями Дэйвида Лейбовича нашлась среди груды микросхем и устаревших систем слежения, имплантируемых в зубы. Последних было так много, что Ривкес вначале решил, что роется в отходах какой-то незаконной зубопротезной клиники, но именно под этими зубами и нашлись нужные бумаги – грязные листы, исписанные мелким почерком. Ривкес прижал их к груди, долго разглядывал, изучал, затем потратил еще почти два часа, желая убедиться, что ничего не оставил.

Когда он выбрался на свежий воздух, в квартале «Гоморра» уже зажглись фонари. Ривкес замер. Голова закружилась от свежего воздуха, заставив его прижаться спиной к холодной стене. Сумерки принесли крупный редкий снег, лениво падавший с неба – такой же нереальный для Ривкеса, как и последние часы его жизни. Он достал бумаги, пытаясь разобрать мелкий почерк Дэйвида Лейбовича. Что это? Для чего? Ривкес вздрогнул – казалось, что тайна, скрывавшаяся на этих пропитавшихся гнилостным запахом страницах, ожила и теперь перетекала тушью чернил ему в мозг, будоража его, волнуя. Нет, он не может отнести эти бумаги в участок. Они либо заразят своей тайной остальных законников, либо будут отправлены в архив, а оттуда, когда пройдет лет десять, в топку. И все закончится. Тайна сгорит, превратится в пепел.

- Нет! – Ривкес спрятал бумаги под рубашку, прижал их к телу, затравленно огляделся по сторонам.

Тайна не могла умереть. Только не так. Только не от его руки. Он не позволит. Она должна жить. Эти формулы… Кто-то должен прочитать их. Кто-то должен разобраться, понять, что все это значит. Тайна хочет открыться миру, готова открыться… Ривкес подумал, что может поговорить об этом со старым тек-инженером, рассказавшим ему, где найти эти бумаги, но тек-контора была закрыта…

Думать! Думать! Думать!

Ривкес снова начал потеть. Он крался по небезопасным улицам квартала «Гоморра», словно вор или убийца. И люди, проходившие мимо, предпочитали делать вид, что не замечают его.

Выбравшись из квартала, Ривкес поймал такси и долго сидел, не решаясь назвать адрес. Нет, он знал, куда лежит в эту ночь его путь. Знал, но не решался признаться себе. Тайна звала его. Он видел ее след, видел эту нить, по которой следовало ему идти. Идти сквозь ночь. К свету. К неизвестности.

- Отель «Омега», - наконец сказал Ривкес безразличному таксисту с парой имплантатов-камер вместо глаз.

Теперь не нервничать. Ждать. Готовиться. Рассчитывать.

- Хотите снять номер? – спросил Ривкеса консьерж отеля «Омега», не признав в нем законника.

Ривкес, стараясь держаться спокойно, достал удостоверение. Консьерж насторожился.

- Мне нужно попасть в номер 534, - сказал Ривкес.

Воспоминания Хораса Клейна, расследовавшего когда-то исчезновение мужчины в этом отеле, оживали, искрились перед глазами, словно Ривкес имплантировал их в свою голову. А может быть, так оно и было? Может быть, каждый наблюдатель как-то связан с теми, за кем наблюдает? В этом мире технологий ничему нельзя верить. Никому.

- Дай мне ключи от номера 534, - прорычал Ривкес, глядя на мониторы наблюдения за спиной консьержа. – Или ты хочешь, чтобы я устроил проверку законности установленных в отеле камер? Как ты думаешь, сколько мы найдем нелегальных записей? Какой срок ты получишь?

- Я просто хотел сказать, что номер 534 закрыт для проживания, - сказал побледневший консьерж.

- Я не хочу в нем жить. Я провожу расследование, - соврал Ривкес. Или не соврал? Отчасти он действительно проводил расследование. Изучал тайну, шел по ее следу. – Ключ! – прохрипел он, буквально прожигая консьержа взглядом.

Консьерж вздрогнул, сдался. Ривкес забрал связку ключей и пошел к лифту. Воспоминания Хораса Клейна все ярче и ярче светились перед глазами. Они, казалось, действительно стали его частью. Даже запахи, чувства, мысли.

Ривкес вызвал лифт. Двери открылись – беззубая пасть, которая глотает всех жителей и несет куда-то вверх, в небо. Ривкес достал платок, вытер покрытое потом лицо. Старый лифт вздрогнул, замедлил ход. Ривкес подумал, что сейчас изношенные тросы лопнут и кабина сорвется в бездну. Лифт замер. Двери открылись. Ривкес вышел в коридор. На двери в номер 534 стояли новые замки. Ривкес отметил слой пыли на пороге и дверной ручке – значит, сюда действительно очень давно никто не заходит. Дверь открылась. В нос ударил запах пыли – после вони мусорного мешка подпространства все чувства Ривкеса обострились. Россыпи звуков, запахов, яркость цветовых гамм.

Ривкес подошел к старому шкафу. Еще один ключ на связке, которую дал ему консьерж. Темнота. На мгновение ему показалось, что проход в подпространство закрыт. Тайна привела его к сплошной стене. Ривкес недоверчиво вытянул перед собой руку. Нет. Проход есть. Просто темнота по ту сторону кажется абсолютной. Ривкес достал карманный фонарик. Белый луч устремился в бесконечность. Точно так же здесь когда-то стоял Хорас Клейн – Ривкес видел эти воспоминания год назад и видел их сейчас – четкие и ясные. Двадцатая – Джейн, странные дети, странные люди, странный мир, способный многое прояснить. Мир, в который вела его найденная тайна. И Ривкес не мог противиться своему любопытству.

8


СКАЧАТЬ КНИГУ


| Рубрики: Главы | Обсудить

Техно-Корп. Свободный Токио. Глава 1

Техно-Корп. Свободный Токио

Скачать ознакомительный фрагмент

Глава первая. Якудза

Пустошь была абсолютной. Выжженная земля тянулась к горизонту. Профессиональный убийца по имени Семъяза шел уже вторые сутки. Солнце иссушало его покрытую нейронными татуировками кожу, но не могло прогнать ледяной холод наномеча. Другого оружия у якудзы не было. Не было на нем и одежды – она сгорела во время последней стычки. Убийцы клана Гокудо преследовали Семъязу, надеясь, что он приведет их к Шайори. Ничего личного. С кланом Гокудо ничего личного. Они лишь хотели вернуть своему оябуну дочь – Шайори. У девушки не было рук – своих, настоящих рук, хотя имплантаты и выглядели весьма естественно. Отец отсекал дочери кисть за каждое бегство. Семъяза встретил ее в центре реконструкции конечностей. Там же он нанес себе на тело последнюю нейронную татуировку – образ Шайори. Свободное место на теле было лишь на ногах и на шее. Семъяза выбрал шею. Шайори понравилось. Она улыбалась, и Семъязе нравилось смотреть, как светятся ее глаза. Обрубок ее правой руки он мог заставить себя не замечать.

- Если отец узнает, что я встречаюсь с убийцей из клана Тэкия, то отрубленной кистью мне уже не отделаться, - сказала Шайори. – Хотя кистей и так у меня больше нет, - она показала Семъязе свою восстановленную левую руку.

Если не придираться, то реконструкция выглядела реалистично. Выделялся лишь тонкий белый шрам, где живая плоть соединялась с искусственной. Скоро такая же кисть будет красоваться и на правой руке. Врачи, которым платит отец Шайори, Мисору, работают быстро и качественно. Правда Семъяза так и не увидит этой реконструкции.

Шайори будет ждать его в их тайном месте встречи всю ночь, но Семъяза не придет. Он допустил ошибку и теперь находился в камере, связанный по рукам и ногам. Стоявшие во главе правительства демократические технократы допускали сотрудничество с кланами, которые могли решить практически любую проблему, но иногда, чтобы показать свою власть, технократы требовали от банд жертв для политического кровопролития. Семъяза стал этой жертвой.

Он получил от своего вака-гасира задание, но, когда подобрался к своей жертве достаточно близко, чтобы забрать его жизнь, оказался окруженным силовиками. Семъяза был в своем клане обыкновенным дэката – убийцей, который делает то, что ему прикажут, но шум вокруг его ареста был таким, словно арестовали самого оябуна.

Потом был долгий показательный суд и пыльная дорога в коррекционную тюрьму «Тиктоника». Процедура нейронной интеграции была болезненной, но Семъяза привык к боли, к тому же он знал, что не запомнит эту боль – его бросят в разработанную для исправления реальность, стерев из памяти арест, суд, тюрьму.

По дороге сюда один из силовиков отрезал ему палец на левой руке. Семъяза не знал, зачем он это сделал – якудза не спросил, силовик не ответил. Он завернул отрезанный палец убийцы в платок и убрал в карман.

Начальник «Тиктоники» встретил Семъязу лично, снова неверно истолковав его положение в иерархии клана Тэкия.

- Мы исправим тебя, - пообещал якудзе начальник международной тюрьмы.

Охрана была не на высшем уровне, и Семъяза отметил как минимум три возможности добраться до начальника тюрьмы и забрать его жизнь. Вот только никто не говорил ему, что нужно лишить этого человека жизни.

Семъязу накачали нейронными релаксантами и отправили в сектор коррекции. Последним ярким воспоминанием стал наношприц, проткнувший затылок. Дальше наступила темнота. Машины откорректировали личность, отправив в замкнутый отрезок, где Семъяза должен был проживать момент своего последнего убийства снова и снова, пока не исправится, или пока его общий коэффициент исправления не упадет ниже допустимых отметок. Тогда машины поставят крест на его исправлении и сотрут личность.

Семъяза не знал, сколько циклов он провел в петле несуществующей жизни. Время в этом состоянии было лишь условностью, но все закончилось тем, что машины посчитали его исправленным. Семъяза помнил свое последнее убийство, вернее, свое исправление, когда он отказался от убийства, но вот только почему? Нет, конечно, Семъяза помнил всю ту череду событий, которых никогда не было в жизни, но… В прошлом он встречал и больше трудностей, но это его не останавливало. Сейчас же…

Возможно, ему просто что-то внушили – так решил Семъяза, когда проходил курс реабилитации после процедуры. Но где-то подсознательно он хотел вернуться в свой клан. Тем более что о предательстве он не помнил… Но потом Семъяза получил послание от Шайори.

Девушка узнала о том, что его исправление признано завершенным, и связалась, предложив встретиться, сбежать ото всех. Вначале Семъяза не понимал, почему должен бежать, но потом Шайори рассказала ему о предательстве. Семъяза не смог вспомнить этого, но Шайори он верил. Понимание, что родной клан предал его, принесло опустошение. Он был один. Якудза без семьи… Или же нет? Или же это был просто новый этап в жизни? Теперь его семьей могла стать Шайори.

Место их встречи держалось в тайне. Это была секретная информация в послании, завуалированная ненужными деталями. Разгадка была в голове Семъязы. И чтобы найти ее, ему нужно было вспомнить все, что было у него с Шайори общего. Не только вспомнить, но еще надеяться, что система не удалила из его воспоминаний ничего важного. Иначе он никогда не найдет свою новую семью.

В голове сохранились воспоминания о прошлой жизни; больше: хоть начальник «Тиктоники» - Раф Вэдимас - снова лично встретился с ним и поздравил с исправлением, решив, что это будет хорошим рекламным ходом для его карьеры, Семъяза не чувствовал перемен. Сердце оставалось холодным. Сердце принадлежало убийце. И этот лед не могла растопить даже любовь. Убийца хотел отыскать Шайори не столько ради того, чтобы остаться с ней, сколько ради того, чтобы еще раз столкнуться с членами ее клана, потому что Мисору не будет сидеть сложа руки, пока его дочь бросает тень на семью, вступив в отношения с якудзой из враждебного клана. Семъяза знал, что за ним будут следить. Сообщение Шайори дойдет до ее отца, и он пришлет убийц.

Они пойдут по следу Семъязы, скрываясь до тех пор, пока он не выведет их к Шайори. Тогда они убьют его, а сбежавшую дочь вернут строгому отцу. И на этот раз отсеченными кистями она не отделается. Возможно, Мисору устроит показательное наказание – публично отсечет дочери голову в назидание всему клану. Именно поэтому Семъяза и не мог отступиться. Если он проигнорирует послание Шайори, на ней все равно уже лежит клеймо предателя. И без него ей придется вернуться к отцу. Так что хуже уже не будет.

Жалко, что верный наномеч нельзя вернуть. Он обречен пылиться в отделе улик мертвым нанометаллоломом. Друг. Этот меч был действительно продолжением руки владельца. Он дополнял не только кисть, превращая плоть в сталь, но и подчинялся мысли хозяина. Семъяза не помнил ареста, но люди вокруг, когда система посчитала его исправившимся, шептались, что наномеч якудзы продолжал убивать после того, как хозяина сковали.

Первым пострадал силовик, имевший глупость забрать наномеч у Семъязы. Сталь утратила твердость, изогнулась, почувствовав чужака, и отсекла силовику голову. Вторым пострадавшим стал хранитель отдела улик, забывший по неосторожности проверить работу силового поля, окружавшего меч. Суд ждал, когда привезут главную улику, а хранитель, который должен был доставить наномеч, корчился в луже крови, пытаясь перетянуть отсеченную по локоть правую руку.

Последнее убийство случилось уже в зале суда. Наномеч почувствовал близость своего хозяина, попытался бороться с силовым полем, пленившим жидкую сталь, а когда понял, что терпит поражение, утратил целостность, окатив присутствующих в зале россыпью раскаленной стали, которая несла смерть так же, как пули. Таким был последний подарок старого доброго друга. Люди в зале суда кричали, обливаясь кровью, но ни один из осколков не зацепил Семъязу. Наномеч дал ему последний шанс спастись.

Семъяза слушал рассказы о своей попытке бегства, но не помнил этого – система стерла из головы эти события, чтобы корректировать личность для исправления. После коррекция не проводилась, сочтя полученный коэффициент приемлемым для возвращения в общество. Что ж, так было лучше – Семъяза не помнил боль, которую пережил, когда наномеч прекратил свое существование.

Редко можно встретить такое преданное оружие. Оно принадлежало семье на протяжении многих поколений, сохраняя верность. Другие наномечи, которые получали якудзы, были в чем-то более сложными и современными, но ни один из них не привязывался к своему владельцу, к его родовой линии. Якудза должен был работать с наномечом каждые сутки, держать его, напоминать ему, кто хозяин, иначе оружие забывало о нем.

Эти мечи были запрещены законом. Они были непокорнее самых опасных хищников. Их невозможно приручить. Как тигр, который не бросается на дрессировщика, потому что в руках дрессировщика кнут, так и современные наномечи не трогали хозяев, пока чувствовали в их сердце холод, безразличие, спокойствие. Не раз во время боя наномечи давали сбой, отсекая конечности хозяевам. Рука, которая держит такое оружие, должна быть твердой, мысли открытыми, взгляд прямым. Вступая в бой, настоящий якудза не имел права бежать от смерти. Он должен был искать ее. Именно это было тем кнутом, заставлявшим современные наномечи подчиняться. Но смотреть в глаза смерти могут не все. Семъяза мог, хотя его меч и был тем хищником, готовым умереть, сражаясь за своего хозяина…

Теперь в память об этой верности осталась лишь нейронная татуировка, которую Семъяза сделал еще мальчишкой, впервые прикоснувшись к наномечу. Холодный и опасный, он висел на стене, дожидаясь после смерти отца Семъязы нового владельца. Мать ахнула и побледнела, увидев, как сын вынул наномеч из ножен. Сталь сверкнула – сверкнули налитые кровью глаза хищника. Но холод якудзы был у Семъязы с рождения. Наномеч изогнулся. Хищник зарычал. Но хищник признал своего хозяина. Меч подчинился. Вместе с ним Семъяза прошел долгий путь. Теперь друг пылился в архивах. После взрыва в зале суда его собрали, но сердце хищника остановилось, и жизнь покинула наносталь.

- Но все уже в прошлом, - сказал Семъязе начальник тюрьмы. – Считайте, что ваше прошлое взорвалось в том зале суда.

- Мое прошлое придет за мной, - сказал Семъяза.

Он покинул реабилитационный центр, расположенный в больнице, вынесенной за пределы исправительной тюрьмы, раньше, чем прошел первый из трех циклов. Семъяза сделал это после того, как Раф Вэдимас начал заводить разговор о том, что, следом за мечом и природой убийцы, было бы неплохо, если бы бывший якудза избавился от нейронных татуировок. Особенно от той, что красовалась на шее – яркий, раскрашенный образ Шайори. Она улыбалась и сверкала зелеными глазами, способная очаровать любого. Даже убийцу.

- Сначала вы забрали у меня воспоминания, потом меч, теперь хотите подобраться к нейронным татуировкам? – хмуро спросил Семъяза начальника тюрьмы.

- Ваши татуировки напоминают вам о прошлом, - сказал Раф Вэдимас.

Для верности начальник тюрьмы пригласил доктора Синдзи Накамуру, который долго рассказывал бывшему якудзе о том, какую власть над разумом имеют нейронные татуировки. Где-то подсознательно они считали его убийцей, не особенно доверяя системе, решившей, что Семъяза исправился. «Если не убраться отсюда сейчас, то они не отстанут, пока не заставят меня публично отказаться не только от татуировок, но и от своей кожи как от части прошлого», - подумал Семъяза. Вернее, не подумал – принял решение.

Он выбрался из центра реабилитации ночью. Убийцы из клана Гокудо ждали этого. Они скрывались в ночи, наблюдали. Семъяза чувствовал их присутствие своей покрытой нейронными татуировками кожей. Это был его опыт. Это была его жизнь, которую система почему-то решила сохранить, посчитав, что он исцелился, что добро реабилитации проникло в его холодное сердце и сразилось, встретившись лицом к лицу, со злом. Но добро не победило – Семъяза чувствовал это. Он все еще был убийцей. Инстинкты превращали его в хищника. И хищник крался в ночи, чувствуя, как по пятам идут другие хищники. Семъяза понимал, что нарушил закон, сбежав из центра, но ждать было нельзя. Он был безоружен и не знал, как сильно система изменила его личность – что если, когда нужно будет действовать, рука предательски дрогнет? Нет, Семъяза не боялся смерти, но как быть с Шайори? Она хочет жить. Она ждет его.

Общественный транспорт проходил возле центра реабилитации дважды в день, давая возможность людям, которые живут в крохотном городе на краю пустыни, работать в «Тиктонике». Нейронная татуировка судьбы, нанесенная Семъязой много лет назад, позволяла ему просмотреть десятки вариантов сценария, по которому может пройти ближайший день. Ни один из вариантов не предвещал сражения с убийцами из клана Гокудо, если, конечно, он не спровоцирует стычку сам. В таком случае у него не будет шанса. Он не знает, сколько убийц послано за ним, не знает глубину уровня их бусидо и какие нейронные татуировки покрывают их тело. Так что единственный вариант – бежать, скрываться, выжидать.

Семъяза проскользнул вдоль ограждений стоянки работников «Тиктоники». Искушение угнать одну из машин было велико, но уровень охраны транспорта был неизвестен якудзе, а специальной нейронной татуировки, способной помочь при краже автомобиля, он не делал. Поэтому оставалось нырнуть в пролесок синтетических дубов и попытаться оторваться от преследователей, используя собственные ноги. К тому же так можно будет понять глубину их бусидо. Если удастся сбежать от них, значит, это любители, если нет…

Якудза двигался бесшумно. Синтетические листья дубов - и те громче шелестели на ветру. Нейронная татуировка третьего уровня ловкости воспалилась, предупреждая, что может отказать в любой момент, но Семъяза готов был рискнуть. К тому же на небе уже начинался рассвет и скоро появится общественный автобус. Он привезет в «Тектонику» рабочих на дневную смену и заберет тех, для кого только что закончилась ночная. На обратном пути автобуса Семъяза планировал проникнуть в него, оставив своих преследователей у обочины. Это даст ему необходимое время. Но для того, чтобы не пропустить автобус, нужно было держаться вблизи дороги. Поэтому, когда ночь подошла к концу, Семъяза активировал нейронную татуировку ориентации в пространстве. Глубина бусидо Семъязы позволяла сделать это, но энергия тела продолжала расходоваться слишком быстро. Хорошо еще, начали просыпаться птицы, дав возможность уменьшить уровень татуировки ловкости до первого. Но силы все равно кончались слишком быстро, и когда Семъяза наконец-то выбрался на дорогу, преграждая автобусу путь, энергии тела едва хватило на то, чтобы активировать нейронную татуировку маскировки, отключив все остальные.

Водитель автобуса увидел дряхлого старика и свернул на обочину. Рабочие «Тиктоники» дремали в креслах, отработав ночную смену. Им снился дом. Им снились их семьи и дети. Семъяза поблагодарил водителя и прошел в дальний конец автобуса, где находилось окно аварийного выхода. Маскировка старика дважды дала сбой, но сонные пассажиры ничего не заметили. Убийцы клана Гокудо, которые преследовали Семъязу, выбрались на дорогу, но автобус уже набирал скорость, и остановить его не было шанса. Да и не собирались они этого делать. Сейчас в их задачу входила лишь слежка. Якудза из клана Тэкия должен привести к дочери оябуна, указать путь, и только после этого им поручено забрать его жизнь.

Автобус доставил Семъязу в небольшой пыльный город. Водитель удивился, не обнаружив среди пассажиров дряхлого старика, которого подобрал утром на дороге, но к этому моменту Семъяза давно вышел из автобуса. Подбиравшаяся к городу пустыня ждала его. Татуировка ориентации показывала вероятные маршруты. Но прежде, чем отправляться в долгий путь, нужно было восстановить жизненные силы.

Семъяза выбрал пустой дом. Чтобы проникнуть, внутрь не потребовалось особых навыков. Охранявшего дом пса, мускулы которого были напичканы электронными стимуляторами, а мозг улучшен жидким чипом, повышающим интеллект, якудза убил голыми руками. Электронные мышечные стимуляторы пса заклинило, и, разорванный надвое, он продолжал дергаться, словно испорченная детская игрушка. Да он, по сути, и был игрушкой – не живой и не мертвый, предназначенный лишь для охраны, с мозгом, выжженным дешевым жидким чипом. Хотя эти чипы даже за безумные деньги никогда не были достаточно хороши, чтобы соперничать с инстинктами. Семъяза встречал кланы, практиковавшие электронные стимуляторы и жидкие чипы, пытаясь превратить своих сансит в идеальных убийц. Что ж, опытные убийцы расправлялись с ними так же легко, как сейчас Семъяза расправился с уродливым черным псом-охранником. Пес был опасней, потому что у него были клыки.

Якудза прошел на кухню. Репликатор продуктов не был защищен паролем, и Семъязе не пришлось тратить время на его взлом. Он выбрал протеиновую смесь, добавив десяток химических соединений, способных улучшить работу нейронных татуировок. Примитивный интеллект репликатора предупредил его о несъедобности выбранной смеси. Семъяза проигнорировал совет выбрать что-то другое. Запасы сна были пополнены еще в реабилитационном центре. Так что теперь оставалась только пустыня.

Семъяза покинул дом, где дергалась мертвая собака, покинул пыльный город. Тратить энергию на активацию маскировки не хотелось, поэтому якудза потратил час времени на поиски попутчика, который мог бы отвезти его в соседний город. Вернее, не город, а большую деревню.

Старый грузовик надрывно гудел, доставляя из города реплицированные продукты. В деревне жили в основном старики и дети. Якудза не удивлялся. Дети вырастут и так же сбегут отсюда, а если у них самих появятся дети, то всегда можно будет отправить их сюда, объяснив поступок дороговизной жизни в большом городе… Не удивлялись и преследователи Семъязы. Не удивлялись до тех пор, пока один из них не пропал.

Его соблазнила молодая женщина, распустившаяся на пороге старого дома, словно дивный цветок посреди песков и зноя, обещая любовь и отдых. Нейронная татуировка Семъязы работала безупречно, но он понимал, что сможет использовать ее лишь однажды – потом преследователи узнают об этом и второй раз не попадутся в ловушку.

Женщина не улыбалась, просто смотрела на чужака. Женщина, под образом которой был скрыт якудза. В доме плакал несуществующий ребенок – еще одна хитрость Семъязы, чтобы усилить иллюзию.

- Нужна помощь? – спросил якудза женщину с пышной грудью.

- Нужны деньги, - сказала она.

- Деньги у меня есть, - просиял преследователь.

Он вошел в дом, окунулся в царивший за пыльными стенами полумрак. Плач ребенка стих. Убийца насторожился, но уровень его бусидо был ниже, чем у Семъязы. Его единственным шансом был наномеч. Он потянулся за ним в тот самый момент, когда отключилась нейронная татуировка маскировки Семъязы. В следующий момент его преследователь услышал, как хрустнула сломанная кость правой руки. Затем Семъяза сломал ему третий шейный позвонок. Свой меч убийца так и не успел вынуть из ножен. Колени его подогнулись. Он умер раньше, чем упал на грязный пол. Семъяза склонился над ним, изучая наномеч. Модель была новой, еще недостаточно накормленной кровью. Семъяза осторожно протянул к мечу руку. Холод можно было ощутить на расстоянии. Рукоять меча почувствовала чужака, вздрогнула. Нет, каким бы молодым ни был меч, он все равно оставался убийцей, хищником. И хищник не любил чужаков. Семъяза сорвал с пола грязный половик и завернул в него наномеч.

Он выбрался из дома прежде, чем преследователи поняли, что случилось. Его главный козырь - нейронная татуировка маскировки - был разыгран. Теперь, если впереди случится бой, придется встречать врага лицом к лицу.

Семъяза покинул деревню и долго шел по пустыне, прижимая к груди завернутый в половик наномеч. Ему нужно было время, чтобы приручить этого дикого зверя. Семъяза активировал нейронную татуировку охотника и долго шел по следу тощего шакала. Животное было старым и хитрым. Но животное слишком сильно доверяло своим клыкам, и когда нужно было бежать, оно решило сразиться с преследователем. Якудза играл с ним – пускал кровь и дразнил свой наномеч. Вернее, еще не свой, но меч уже тянулся к крови, извиваясь под половиком, искрясь. Семъяза взял его в руку и вынул из ножен. Сомнений не было – сейчас этот меч либо отсечет ему конечность, либо зарычит и начнет подчиняться. По крайней мере, пока есть этот волк. Потом меч захочет еще крови. И якудза готов был ему это дать.

Ночь еще не закончилась, когда он вышел к очередной деревне. Старики спали в своих пыльных домах, выстроившихся вдоль единственной улицы. Деревня была еще меньше, чем та, где Семъяза убил одного из преследователей и присвоил себе его меч. Сейчас этот меч пульсировал и хотел свежей крови. Семъяза чувствовал, как вибрации меча становятся сильнее, когда он проходил мимо домов, где спали дети. Но достойных противников здесь не было, а меч был слишком молод, чтобы питаться кровью слабых и беспомощных. Семъяза не знал, насколько глубоко интегрируется меч в своего хозяина, но на всякий случай показал ему два возможных варианта: меч может отсечь голову новому владельцу, пасть в грязь, и никто больше не прикоснется к нему, или он может дождаться преследователей Семъязы, настоящих воинов, сразиться с ними, почувствовав себя живым, и в случае победы остаться навсегда с новым хозяином, который приручил его кровью шакала. Меч изогнулся, потянулся к горлу якудзы, словно пробуя крепость его руки и холод сердца на вкус. Быстрая смерть манила теплой кровью, но обещанный бой привлекал сильнее.

- Мы умрем здесь вместе либо уйдем отсюда вместе, - сказал Семъяза.

Меч распрямился, притих, позволяя убрать себя в ножны. Он приготовился ждать – хищники умеют ждать. Семъяза тоже был хищником. Неважно, как сильно изменили его личность в «Тиктонике», он все равно остался убийцей.

Дряхлый старик проснулся с первыми лучами рассвета и вышел на покосившееся крыльцо своего дома. Кожа его была смуглой и огрубевшей от солнца и пыли. Он долго прищуривал азиатские глаза, разглядывая застывшего в центре улицы чужака, затем закряхтел и заковылял, не разгибая спины, к Семъязе. Якудза чувствовал его приближение, но глаз открывать не стал – в старике не было угрозы.

- Кого-то ждешь? – спросил старик сухим, скрипучим голосом.

Якудза кивнул.

- Прольется кровь?

- Возможно.

- Твоя или чужаков?

- Для тебя я тоже чужак.

- Но ведь ты уже здесь, и мы еще живы.

- Ты знаешь, кто я? – Семъяза открыл глаза и уставился на старика, который поднял дряхлую, высушенную прожитыми годами руку и указала на ножны, скрывавшие наномеч.

- От него пахнет кровью, - сказал старик.

- Это кровь шакала.

- Так твой клинок молод?

- Мой прежний меч пал в бою.

- Почему же ты жив?

- А почему твоя деревня все еще жива? Меч хочет крови, и если ты понимаешь это, то должен понимать, что и твоя жизнь – чудо, дар.

- Я не боюсь смерти, якудза. В мои годы главный враг - это время. Не меч и не рука, которая его держит.

- Тогда возвращайся в свой дом и не мешай мне ждать моих врагов.

- В дом? – старик улыбнулся, растянув сухие, почти черные губы. – Ты думаешь, эти хрупкие стены смогут защитить меня?

- Значит, собирай вещи и уходи в пустыню. К вечеру все будет кончено.

- А как же остальные жители?

- Забери их с собой, - Семъяза снова закрыл глаза.

Старик какое-то время смотрел на него, затем кряхтя заковылял прочь. Семъяза слышал, как он ходит по домам, поднимая таких же дряхлых, как и сам, жителей. Пара грудных близнецов, которых мать привезла своим старикам, а сама снова сбежала в большой город, плакали, не понимая, что происходит. Деревня ожила, забурлила дюжиной семей, а затем стихла. Люди уходили в пустыню. Возможно, рядом находилась еще одна деревня, или они просто готовились переждать день смерти среди песков – Семъяза не знал, да и не было ему до этого дела.

Враги приближались с севера – он чувствовал это. Дряхлый старик, с которым Семъяза разговаривал утром, подошел к нему, чтобы попрощаться. В его руках был кувшин с водой и гуиноми - он налил в него воду и предложил якудзе. Вода была теплой, с привкусом пыли. Семъяза выпил две чашки и кивнул старику в знак признательности. Старик кивнул в ответ, протянул руку, чтобы забрать гуиноми. Семъяза заметил у него на запястье старую нейронную татуировку маскировки. Старик проследил за его взглядом.

- Каким был твой уровень глубины бусидо, якудза? – спросил Семъяза.

Старик не ответил, лишь снова поклонился и начал пятиться. Семъяза потерял к нему интерес и закрыл глаза. Впереди был, возможно, последний бой в его жизни. Преследователи уже близко. Они зайдут с подветренной стороны так, чтобы не слепило глаза.

Семъяза достал из ножен наномеч, позволяя ему вдохнуть свободу, почувствовать близость битвы. Меч все еще был непокорным, но другого друга у якудзы сейчас не было. Он активировал нейронную татуировку внимания. Преследователи вышли на единственную улицу пустынной деревни. Они были молоды и неопытны – Семъяза видел это, изучая их оружие. Ни один опытный якудза не доверит свою жизнь огнестрельному оружию, если жив его верный наномеч. Мечи преследователей оставались зачехленными. Всего их было четверо. Вернее, пятеро, но жизнь одного Семъяза уже забрал. Два преследователя появились с севера и юга, неспешно приближаясь к жертве. Два других крались вдоль домов.

Семъяза видел все это благодаря нейронной татуировке слежения – глаза его оставались закрыты. Лишь наномеч, обнаженный и жаждущий крови, покоился в правой ладони, продолжая руку. Семъяза вскинул его, когда громыхнули первые выстрелы. Меч был молод, но технология позволила ему изогнуться, отбив пули. Семъяза замер. Наномеч снова обрел твердость – свинец пуль не был кровью. Семъяза ждал, когда громыхнет еще один выстрел.

Он активировал татуировку невидимости. Пули прошили воздух и устремились дальше вдоль улицы. Они прошили грудь зазевавшегося преследователя, заходившего с юга, и взорвались россыпью смертоносных осколков. Убийца покачнулся и упал на спину, подняв облако пыли. Два других борекудана, крадущиеся вдоль домов, открыли хаотичный огонь, надеясь, что одна из случайных пуль заденет якудзу. Молодые и неопытные – Семъяза чувствовал их панику. Они должны были пленить его, но сейчас мечтали лишь об одном – забрать жизнь. Их вел страх – на это он и рассчитывал.

Семъяза видел их нейронные татуировки, способности которых выдавали в преследователях бывших байкеров-босодзоку. И они все еще не обнажили свои наномечи. Это был шанс. Трое - уже не пятеро. А если забрать жизнь еще двоих, то можно будет устроить честный бой. Наномеч Семъязы потянулся к ближайшему борекудану. Нейронная татуировка невидимости начала сбоить, перегреваться, выжигая плоть, из которой черпала свои силы. Невидимость продлится еще пару секунд, но Семъяза знал, что этого времени ему хватит, чтобы добраться до своей следующей жертвы.

Борекудан увидел его слишком поздно. У него был выбор – либо стрелять, либо выхватить свой наномеч. Бывший байкер доверился пулям. Меч Семъязы отбил три из четырех выпущенных пуль. Пятая вспорола плоть на плече якудзы, уничтожив одну из нейронных татуировок. Но рана была поверхностной. Рука осталась твердой. Рука, несущая смерть. Наномеч разрубил преследователя надвое. В воздух вырвался фонтан кровавых брызг.

Борекудан на другой стороне улицы бросил зажигательную гранату. Спасая себе жизнь, Семъяза навалился на закрытую дверь в дом. Высушенное солнцем дерево уступило закаленной в боях плоти. Громыхнул взрыв. Огонь охватил дом почти мгновенно, вцепился в стены, крышу. Одежда на якудзе задымилась. Жар подобрался к покрытой татуировками коже.

Бросивший зажигательную гранату борекудан пересекал улицу, ожидая, когда Семъяза, превратившись в свечку, выскочит из дома. Тогда от пуль будет не спастись. Семъяза видел врага за пеленой огня и дыма. У него было время. Одежда вспыхивала и гасла. На коже появлялись ожоги, вздуваясь водянистыми пузырями. Но время еще было – тело может вынести много боли, укрепив веру.

Борекудан разглядел свою жертву в тот самый момент, когда из охваченного огнем дверного проемы вылетел, извиваясь, брошенный Семъязой наномеч. Борекудан выстрелил, но сила руки, бросившей меч, оказалась сильнее пуль – они лишь лязгнули о сталь. В следующее мгновение наномеч пробил бывшему байкеру грудную клетку. Пытаясь устоять, борекудан всплеснул руками. Он еще был жив, когда восставшим фениксом из горящего дома выскочил объятый пламенем Семъяза.

Оставался еще один преследователь. Якудза выдернул из груди бывшего байкера распаленный кровью наномеч. На южной стороне улицы стоял последний борекудан. Обнажив наномеч, он ждал, оценивал. Он был готов умереть – Семъяза видел это в его глазах. Борекудан ждал смерть, готовился встретить ее. Но Семъяза был мертв. Мертв уже сотни раз, оставшихся за плечами сражений. Спасти борекудана мог только его наномеч. Но меч дрогнул. Вернее, меч не пожелал крови. Не пожелал так, как этого желал меч Семъязы. Наносталь лязгнула, сцепилась. И менее сильный, менее кровожадный меч сломался.

Борекудан вскрикнул. Меч врага вспорол ему грудь. Следующим ударом Семъяза рассек противнику брюшную полость. Борекудан выронил обломок своего наномеча и зажал ладонями живот, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности. Третий удар Семъязы пришелся бывшему байкеру в спину, перерубив позвоночник. Руки борекудана безвольно повисли, ноги подогнулись, но прежде чем он упал, разбив лицо о пыльную дорогу, его внутренности вывалились, окрасив желтый песок бурыми и черными цветами. Борекудан еще был жив – знал, что умирает, но не мог ничего изменить. Не было и боли. Лишь только понимание конца.

Семъяза убрал наномеч в ножны, избавился от дотлевавших лохмотьев одежды. Сухой ветер вцепился в обожженную плоть.

- Тебе бы мазь сейчас для восстановления, - услышал Семъяза скрипучий голос старика-азиата.

Якудза попытался активировать нейронную татуировку маскировки, чтобы спрятать свои увечья, но то ли сил у него почти не осталось, то ли… Семъяза растерянно уставился на чистый участок кожи на своем теле, где раньше находилась татуировка маскировки, которую сейчас он видел на запястье старика. Скрипучий, надтреснутый смех прорезал тишину пустой деревни. Безобидность дряхлого старика лопнула, растаяла. Семъяза потянулся к рукояти своего наномеча, но старик активировал нейронную татуировку невидимости и исчез.

Он не пытался нападать. Но якудза чувствовал опасность. Не явную и ежеминутную, а более глобальную, глубокую, как новый уровень бусидо, который так сложно заслужить. Но уровень этот был для Семъязы недосягаем. На этом уровне ты борешься не за то, чтобы приобретать умения, а чтобы сохранять их. Старик уже украл каким-то непостижимым образом у Семъязы тату маскировки – это случилось еще утром, когда он приносил воду. Теперь он украл татуировку невидимости. На ее месте у Семъязы красовался бугристый ожог. И старый вор был где-то рядом – Семъяза понял это не сразу.

Сначала он решил, что это просто какой-то трюк, на который он попался. Скорее всего, старик провернул это, когда угощал его водой. Возможно, он добавил туда наноботы или что-то еще. Теперь две украденных нейронных татуировки можно будет продать на черном рынке, обеспечить свою дочь или сына, живших в большом городе еле-еле сводя концы с концами. Семъяза снял с одного из своих мертвых преследователей плащ для путешествий в пустыне. Микроорганизмы, которым надлежало поглощать жару, были уничтожены прямым попаданием пары свинцовых пуль. Теперь плащ был просто плащом, способным скрыть наготу якудзы. Он надел его и покинул деревню. Отец Шайори не успокоится. Вероятно, он пошлет новых убийц уже в этот вечер, когда его люди не выйдут на связь. Так что времени на реабилитацию нет. Нужно найти Шайори и спрятать ее.

Семъяза шел по пустыне, не останавливаясь на ночлег или отдых. Он восстановит силы потом. Сначала нужно встретиться с девушкой, нейронная татуировка которой красовалась на шее якудзы.

На утро второго дня якудза снова встретил старика. Вернее, сначала Семъяза обнаружил его следы, когда забрел в мертвый город, надеясь найти там скважину с водой. Но скважина была суха. Поэтому люди и покинули это место. Но кто-то уже был здесь – следы на пыльной дороге тянулись к скважине. Сначала Семъяза решил, что упустил еще одного преследователя, надеявшегося выйти на Шайори, но затем якудза увидел уже знакомый кувшин и заполненный водой гуиноми. Это был старик. И старик умел искушать. Впрочем, второй раз попадаться на один трюк Семъяза не собирался.

Он осмотрел кувшин с водой, жалея, что не получил в свое время нейронную татуировку распознавания ядов. Хотя вряд ли в кувшине был яд. Семъяза огляделся, надеясь, что сможет отыскать старика в одном из заброшенных окон – ведь старое тело не может генерировать так много энергии, чтобы обеспечить бесконечную невидимость…

Он обернулся, услышав за спиной шорох. Точнее, не шорох – звук жадных глотков. Никого за спиной не было, лишь один из двух гуиноми опустел. Старик выпил воду, но… Семъяза увидел свежие следы на пыльной дороге. Что ж, татуировка невидимости может обмануть глаза, но не законы природы. Семъяза метнулся к невидимому старику. Следы потянулись прочь: быстро, спешно, словно у дряхлого старца открылось второе дыхание. Якудза актировал нейронную татуировку преследования. Плащ мешался, раздирал обожженную кожу. Семъяза сбросил его, решив, что воспользуется одеждой старика, когда свернет тому шею и вернет свои татуировки. Но следы, оставляемые невидимым человеком, двигались слишком быстро.

Деревня осталась далеко за спиной. Нейронная татуировка преследования перегрелась и взорвалась, вырвав из предплечья Семъязы кусок плоти. Якудза остановился, не понимая, как старик мог сбежать от него. Или же не сбежать? Семъяза видел, как следы приближаются к нему. Он достал из ножен заскучавший наномеч.

- Ты можешь забрать мои татуировки, но моя рука останется, как и прежде, твердой, - предупредил старика Семъяза.

Татуировки на правой руке побледнели и покинули покрытую ожогами кожу. Образ старика проявился на безопасной близости. Семъяза среагировал молниеносно, метнув в вора меч. Сталь вспорола воздух, но старик уже переместился в другое место. Наномеч упал в пыль. Якудза подобрал его почти мгновенно, но старик-азиат снова находился от него на безопасном расстоянии. Семъяза мог поклясться, что вместе с нейронными татуировками этот хитрец каким-то образом приобрел еще и молодость. Но в отличие от татуировок, которые он воровал у якудзы, молодость он черпал откуда-то извне. Семъяза не чувствовал, что стал старше, наоборот, израненное тело, казалось, омолаживается. Пропала даже пара свежих шрамов, полученных во время ареста.

Якудза притворился, что едва может стоять на ногах, затем активировал нейронную татуировку ловкости и метнулся к старику-азиату. Вор замешкался на мгновение, но все-таки успел скрыться раньше, чем Семъяза снес ему с плеч голову. Наномеч рассек воздух и, казалось, разочарованно вздохнул.

- Ты не сможешь ускользать вечно! – зарычал Семъяза, устремляясь за стариком, следы которого уже растаяли в начинавшихся пустынных сумерках.

Татуировка ловкости позволяла якудзе двигаться как ветер. Вдобавок к ней он активировал татуировку гнева, способную высосать из тела все силы, но увеличивающую в разы способности активированной ловкости.

Преследование продолжалось почти всю ночь. Ближе к полуночи активированные татуировки Семъязы начали сбоить, но вместо того, чтобы сгореть от перегрузок, просто растаяли, покинув его кожу. Это не остановило якудзу.

- Я доберусь до тебя, даже если моя кожа станет чистой, как у младенца! – закричал он старику.

Утро осветило пустыню, которая теперь медленно переходила в саванну. Преследование превратилось в смертельную схватку. И Семъяза готов был умереть. Это был вызов. Он не знал, насколько еще хватит запаса сил и сколько на его теле осталось нейронных татуировок, но он не собирался останавливаться. Обгоревшие ботинки сносились до дыр, ступни начали кровоточить. Якудза продолжал бежать. Он не остановится, пока бьется сердце или пока… Он замер, увидев, как старик, вернее, уже не старик, а молодой азиат, нырнул в гигантский разлом, к которому привела их погоня. Сердце в груди екнуло и остановилось. Якудза не понимал, как могло так случиться, что старый вор привел его к месту встречи с Шайори.

«Может быть, я все еще нахожусь в «Тиктонике»? – подумал Семъяза. – Может быть, все это часть моего исправления? Но почему тогда я помню об аресте? Нет, система так не работает». Он вздрогнул, услышав далекий голос Шайори. В гигантском, уходящем за горизонт разломе, вспоровшем саванну, кишела жизнь. Голос любимой женщины сливался со звоном ручья. Кричали птицы. Якудза видел семью шимпанзе. Самец недовольно смотрел на чужака. Где-то далеко внизу раздавался треск, рожденный стадом слонов. И… Сердце замерло в груди. Крик Шайори казался острее клинка.

Якудза обнажил меч и начал спускаться в разлом. Вор ждал его. Вор, тело которого покрывали нейронные татуировки Семъязы. У самого Семъязы осталась лишь одна – татуировка Шайори, сделанная незадолго до ареста. Но Вор не хотел забирать эту нейронную копию. Ему нужен был оригинал. Он уже забрал у якудзы навыки, забрал зрелость, забрал даже лицо, а теперь хотел забрать любимую женщину.

«Все это не может быть реальностью, - говорил себе Семъяза, спускаясь по отвесным склонам разлома. – Наверное, это какая-то маскировка, какой-то зрительный обман, или…» Он снова подумал, что, возможно, находится в «Тиктонике». Может быть, это какая-то новая программа исправления или специальный режим для особо опасных преступников, но… Но как заставить себя не слушать крики о помощи? Как заставить себя выйти из этой системы? И как, что самое главное, выяснить, доказать, что это не реальность, что в этом мире нет никого?

Семъяза услышал новый крик Шайори и отбросил сомнения. Да, кто-то забрал у него все навыки, но ведь с ним оставался доказавший свою преданность наномеч. Да и рука его была тверда. Он пересек ручей, не подумав о том, чтобы утолить жажду. Жажда – это последнее, что должно волновать человека, который готовится встретить смерть.

- Отпусти ее! – крикнул Семъяза, увидев своего двойника.

Вор был похож с ним, как две капли воды, но Шайори каким-то образом смогла распознать, что это чужак. Семъяза понимал, что Вору хватит украденных навыков, чтобы забрать жизнь девушки за мгновение.

- У меня все еще кое-что есть для тебя, - прокричал Семъяза, показывая Вору наномеч. – Тронешь девушку, и клянусь, я буду сражаться с тобой до последнего вздоха. И меч тебе не удастся украсть. Меч, без которого все твои навыки ничего не значат.

- Ты предлагаешь обмен? – спросил Вор.

- Или ты можешь попробовать забрать его у меня силой.

Якудза смотрел вору в глаза. Нет, как далеко бы ни ушли навыки и технологии, украсть твердость руки и холод сердца никогда не удастся. Вор нервничал. Семъяза видел это. Но Вор был алчен и хотел получить наномеч.

- Хорошо, давай совершим обмен, - сказал он.

Шайори почувствовала свободу и осторожно шагнула к якудзе. Семъяза убрал наномеч в ножны. Шайори обернулась, заглянула Вору в глаза. В эти знакомые, но в то же время чужие глаза. Она знала каждую нейронную татуировку на теле Вора, знала каждый его шрам, но вот взгляд… Взгляд был чужим.

- Двигайся! – прикрикнул на нее Вор.

Он не сводил глаз с наномеча в вытянутой руке Семъязы. Шайори сделала один неуверенный шаг, другой, затем побежала к якудзе. Вор мог догнать ее и свернуть ей шею. Семъяза понимал это. Как только Шайори приблизится к точке невозврата, Вор доберется до нее, если только не дать ему то, что он хочет. Спасти девушку можно было, лишь соблюдая условия сделки. Семъяза размахнулся и бросил наномеч так далеко, как только мог. Несколько секунд Вор смотрел на меч, вычисляя траекторию, затем, активировав нейронную татуировку ловкости, кинулся его ловить. В этот самый момент Шайори упала Семъязе в объятия.

- Теперь беги, - сказал якудза. – Беги отсюда так быстро, как только сможешь. Я знаю, на твоем теле достаточно нейронных татуировок, чтобы скрыться.

Других слов было не нужно. Шайори выросла в клане и знала правила. Она понимала все без слов. Если она хочет доказать Семъязе свою любовь, то должна спастись. Спастись ради него. И она побежала…

Якудза отвлекся лишь на мгновение, чтобы увидеть, как Шайори скрылась за деревьями. Теперь ее жизнь зависит от него. Чем дольше он сможет противостоять Вору, тем больше шансов будет у Шайори.

- Ты не сможешь остановить меня, - сказал Вор.

Он подобрал наномеч и собирался извлечь его из ножен. Стальной хищник ждал, и вместе с ним ждал Семъяза. Он накормил этот меч, приручил его. Хищник должен сохранить преданность… Вор вытащил наномеч из ножен. Сталь вздрогнула и замерла, не признав, что его держит рука клона, копия прежнего хозяина.

- Ты ждал другого? – спросил Вор, растягивая узкие губы в усмешке.

- Ждал, - согласился якудза, поборов искушение еще раз обернуться, убеждаясь, что Шайори не передумала, не вернулась.

Вместе с якудзой на зеленые заросли посмотрел и Вор.

- Я убью тебя, а затем догоню и убью ее, ты ведь понимаешь? – спросил он.

- Так иди и убей, - сказал якудза.

Вор выждал мгновение, словно размышлял, какие нейронные татуировки лучше активировать, затем метнулся к противнику. Семъяза подхватил с земли два увесистых камня и швырнул их в Вора. Наномеч превратил камни в пыль, но пыль попала Вору в глаза, и когда он поравнялся с якудзой, то почти ничего не видел в этот момент. Наномеч рассек воздух. Семъяза увернулся от трех смертельных ударов и нанес Вору удар в колено. Вор ахнул и отступил. Но кости его остались целы. Наномеч извивался в твердой руке.

- У тебя нет шанса, ты ведь понимаешь это? – спросил Вор якудзу, наконец-то активируя нейронную татуировку ловкости.

Семъяза не ответил. Слова были не нужны. Смерть уже была здесь, и смерть знала, кого заберет в ближайшие мгновения. Но смерть не получит сегодня больше никого. Семъяза отступил назад, готовясь к защите. Смерть хочет Шайори, но смерть не получит ее. Не в этот день. Нет.

Вор вскинул наномеч и устремился к якудзе. Активированная нейронная татуировка ведения боя с якудзой показывала ему каждый вариант атаки. У противника есть лишь один шанс уцелеть – нанести точный и смертельный удар. Вот только Семъяза уже приготовился к смерти. Он не боролся за свою жизнь. Он боролся за жизнь Шайори. И ни одна нейронная татуировка не могла показать это Вору. Он ждал точечного, разящего смертельного удара, готовый отразить любой из них. Но чтобы спасти Шайори, не нужно было убивать Вора, достаточно было лишь травмировать. Вор вонзил наномеч Семъязе в грудь в тот самый момент, когда якудза нанес ему еще один удар в больное колено. На этот раз кость уступила. Сталь обожгла якудзе грудь, разделив надвое сердце, но он успел услышать крик Вора. Крик досады и разочарования. Потом наступила темнота.

Глава вторая. Девушка из клана Гокудо

СКАЧАТЬ КНИГУ

| Рубрики: Главы | Обсудить

Добро пожаловать в будущее. Главы 1-6

Добро пожаловать в будущее

Скачать ознакомительный фрагмент

Пролог

Мир мертв. Но мир не знает, что он мертв. Не помнит. Кто-то говорит, что виной всему был вирус, кто-то – глобальное потепление, кто-то винит правительство, развязавшее войну, кто-то пришельцев… Но все это теории. Правды в этом мире не знает никто. Не помнит. Как не помнит о том, что было после смерти. Воспоминания стерлись – реальные воспоминания. Остались догадки, сомнения, предчувствия, сны… Особенно сны. Мрачные, безнадежные. Они приходят нежданно, словно гигантские волны, разрушающие стены и города, уничтожающие все на своем пути. Не остается ничего. Лишь голый берег под звездным небом. Все остальное мертво. Пустыни жизни тянутся к горизонту. В опустевших городах гуляет ветер.

Все вокруг замерло… Замерло на земле. Лишь небо трещит по швам от переполнивших его жизней. Небо, которое не может принять сразу всех, не готово. Яркое, слепящее глаза небо. Так, по крайней мере, кажется во снах. И еще холод. Холод синего неба. Он проникает под кожу, прикасается к костям, рождая озноб. И никто не знает, сколько еще ждать. Очереди на небе бесконечны. Но небо дало трещину. Оно расползается под ногами человечества, лопается, звенит, словно разбитые стекла. И мир падает. Назад. На землю.

Свет, холод - все уходит. Остается прежнее, знакомое, но… Но что-то не так. Это первое, о чем думают те, кто пробуждается. Воспоминаний нет, но люди знают – что-то не так. Что-то изменилось. Изменился мир. Изменились они. Словно смерть стоит за спиной и можно ощутить ее зловонное дыхание. Словно их тела мертвы. Все их цели мертвы. Они видели свет. Видели Бога. Но их заставили забыть, стерли это из их сознаний, оставив только пережитые чувства и сны. Свет. Небо. Бог. Жизнь. Смерть…

Глава первая

Джонатан Бирс просыпается и долго неподвижно лежит на холодной земле, глядя в черное небо. Звезд нет. Ничего нет. Лишь холод. Машина сломалась сразу, как только Бирс свернул от изрезанного побережья вглубь страны. Что-то грохнуло в двигателе, глушитель выплюнул облако черного дыма – и все.

Бирс свернул к обочине. Попуток не было. Дорога ползла в горы, переваливала через них. В придорожной пыли извивалась киберзмея. В последние годы фауна мира становилась все более и более скудной. На смену жизни приходили машины. Ученые работали не покладая рук. Бирс знал, что ничего другого сделать нельзя, но привыкнуть к подобным переменам до сих пор не смог.

Киберзмея увидела чужака и зашипела на него. Внешне она почти ничем не отличалась от своего живого оригинала, но движения ее были менее грациозны – всего лишь механика. Киберзмея снова зашипела, сделала выпад, пытаясь прокусить высокие ботинки чужака. Яд заструился по черной коже. Бирс достал из кобуры кольт, прицелился, нажал на курок. Громыхнул выстрел. Пуля рассекла змею надвое, выбила сноп искр. Механические внутренности змеи вывалились наружу. Черная жижа растеклась маслянистым пятном. Бирс отвернулся раньше, чем конвульсии киберзмеи стихли. Он достал из машины походную сумку и пошел прочь.

День клонился к вечеру, но Бирс не боялся провести ночь под открытым небом. В этом краю не было хищников: ни живых, ни кибернетических. А людей Бирс не боялся. Страх притупился очень, когда он подростком работал военным фотокорреспондентом. Эта работа принесла ему славу и признание, научила не бояться людей. Научила не бояться смерти, потому что когда она на самом деле придет, никто уже не сможет сбежать от нее. Бирс видел это на полях сражений. И если надежда могла обмануть глаза, то от объектива камеры ей было не спрятаться – фотографии запечатлевали смерть, и Бирс мог поспорить с кем угодно, что в той войне была убита последняя надежда, остававшаяся у человечества. Надежда на спасение.

Когда началась ночь, Бирс сделал привал. Он находился на горном перевале. Небо было звездным и чистым. Бирс поужинал синтетическим вяленым мясом, запив его таким же синтетическим разбавленным спиртом, чтобы не замерзнуть ночью.

Сон пришел почти сразу. Сон, в котором умер весь мир и не смог поместиться на хрупком небе. Небо треснуло, и миру пришлось вернуться. Жизни полетели вниз. Бирс чувствовал это падение. Ветер свистел в ушах, слепил глаза. Затем был страшный удар, заставивший его открыть глаза, проснуться.

Ночь только начиналась, но Бирс больше не хотел спать. Черный город за перевалом, куда он шел, ожил, засветился. Сейчас он напоминал черный уголь антрацит, в котором нет благородства драгоценных камней, но в темноте он может сверкать и искриться, отражая свет.

Бирс долго наблюдал за жизнью этого далекого города, затем поднялся на ноги, собрал свои вещи и вышел на дорогу, идущую вниз.

Глава вторая

Колдуна зовут Хунган. Он танцует в такт бьющих барабанов, рисует круг возле магического шеста в центре хижины-хунфор. Собравшиеся люди молчат. На женщинах надеты белые платья, на мужчинах костюмы. В хижине душно и по черным лицам собравшихся людей катятся крупные капли пота.

- Папа Легба, отвори ворота, – затягивает на распев Хунган. – Папа Легба, отвори ворота и дай мне пройти. Отвори ворота, чтобы я смог возблагодарить лоа… - его голос четкий и громкий, как и бой барабанов.

Джонатан Бирс сворачивает с главной улицы грязного пригорода и подходит к хижине, где проводится ночная сантерия. Дверь в хижину открыта. Возле хижины сидит киберсобака, которая должна прогонять чужаков, но сейчас, запутавшись в тяжелой цепи, может лишь злобно рычать. Рычать, как машина.

Бирс проходит мимо собаки, открывает дверь и заглядывает в хижину. Хунган видит чужака, но не придает значения. Он достает из черного мешка тощего петуха и показывает собравшимся людям. По хижине прокатывается шепот. Бирс пытается понять, настоящий это петух или еще один робот. Смотрит внимательно, до боли в глазах, но ответа нет. Можно остаться и подождать, когда птице отрубят голову. Тогда все станет ясно. А в том, что петуха обезглавят, Бирс не сомневается. Он уже видел подобные ритуалы. Если все пойдет как запланировано, то скоро собравшиеся в хижине люди впадут в транс и будут верить, что на них нисходит благодать духов. Как-то раз Бирс видел, как подобная сантерия переросла в непристойные танцы и позже в групповую оргию. Вот только он уже не помнит, когда это было и в каком городе, в какой части земного шара. Прожитые годы смазали четкие грани минувшего, свалив большинство воспоминаний в общую груду ненужного мусора.

Разрозненная дробь барабанов становится сбивчивой. Толпа людей оживляется, начинает гудеть. В какой-то момент Бирсу кажется, что сейчас он станет свидетелем еще одного безумного непотребства, еще одной оргии, но Хунгану удается удержать свою паству в границах разумного. Сантерия достигает своего апогея и медленно начинает затухать.

Бирс не двигается. Стоит возле дверей на улицу и молча наблюдает за колдуном. За все время службы Хунган так ни разу и не взглянул в его сторону, но сомнений нет – он знает о чужаке.

- Ты ведь не веришь в вуду, - говорит он Бирсу, когда в хижине остаются они вдвоем. Говорит, не глядя в сторону чужака. – Но ты не боишься нашей веры. Ты знаком с нашей верой. Откуда? – Хунган подходит ближе. Он высокий и очень худой. – Кто послал тебя?

- Любопытство.

- Любопытство? – Хунган недоверчиво хмурится. – Боюсь, это очень жестокий и неблагодарный дух. От него не стоит ждать ничего хорошего.

- Мы с ним давно вместе.

- Но тем не менее когда-нибудь он убьет тебя.

- Я знаю.

- Это хорошо. – Хунган неожиданно заглядывает Бирсу в глаза. – Так ты хочешь найти здесь смерть? Или же… - он окидывает его с головы до ног внимательным взглядом. Видит фотоаппарат, электронный планшет для записей.

- Я журналист, – помогает ему Бирс.

- Журналист… И что ты ищешь здесь, журналист?

- Истории.

- Вот как? – Хунган снова окидывает его внимательным взглядом, трясет головой. – Нет. Я думаю, ты ищешь ответы. Как и все мы. Ответы на наши сны. Ведь так?

- Что ты знаешь о снах?

- Я знаю лишь, что в них смерть. Даже духи умирают во снах.

- Мир изменился.

- Это точно, – Хунган широко улыбается, показывая крупные белые зубы. – Мрак затянул жизнь. Не осталось ничего реального.

- Не совсем, – Бирс указывает ему глазами на обезглавленного петуха. Хунган снова улыбается.

- В этом мире все меньше и меньше остается жизни. Скоро духи покинут нас. Если, конечно, уже не покинули.

- Я думал, ты веришь в свои ритуалы.

- Когда-то верил… Как и ты.

- Я верил только в это, – Бирс показывает ему фотоаппарат.

- Но больше не веришь. – На лице Хунгана усталость. – Никто не верит. Лишь продолжают притворяться, что верят, но на самом деле все знают, что мы мертвы.

- Мы - что? – Бирс невольно вздрагивает.

- Мертвы. – Хунган поднимает тушку петуха, бросает его в кастрюлю, накрывает крышкой. – В наших снах. Мы ведь все видим именно это.

- Я не знаю, что я вижу. Все очень…

- Странно? – помогает Хунган и снова улыбается. – Еще более странно, чем то, что ты видишь здесь?

- Я видел и более дикие сантерии, чем эта.

- Я знаю. Это написано на твоем лице. Как твои вопросы, на которые нет ответа. Ты знаешь, что нет. Все знают. Но все приходят сюда.

- Я пришел сюда…

- Случайно? – снова помогает Хунган и громко смеется. В хижину заглядывает его помощница Унси, вместе с которой они рисовали ритуальный круг возле магического шеста, дабы отогнать злых духов.

Девушка проходит мимо Бирса, окинув его недовольным взглядом. Хунган обнимает ее за плечи, пытается поцеловать. Девушка отстраняется. Ее глаза суетливо бегают по комнате, стараясь отыскать, куда делась тушка петуха. Хунган указывает на кастрюлю. Девушка улыбается, подставляет губы для поцелуя, достает нож и начинает разделывать петуха.

- Вот видишь, - говорит Хунган Бирсу, вытирая рот после поцелуя с Унси. – Все мы ищем ответы. – Его смех прокатывается по хижине, в руках появляется курительная трубка, пучок табака. – Верно. Табак настоящий. Как и петух, - говорит Хунган, видя растерянность на лице Бирса. – Земля дает урожаи, если верить в ее силу, если не пытаться стать ее хозяином. – Он раскуривает трубку, делает несколько глубоких затяжек, передает Бирсу, внимательно наблюдая за тем, как он курит. – Знаешь, незнакомец, а ты мне нравишься, – заявляет он.

- Джонатан. – Бирс выпускает густой дым к потолку. – Мое имя Джонатан Бирс.

- Значит, ты мне нравишься, Джонатан. – Хунган берет у него трубку, предлагает остаться на ужин. – Тебе ведь некуда идти? А петуха нужно съесть.

- Давно не ел настоящего мяса. – Бирс достает из походной сумки бутылку с синтетическим спиртом, протягивает своему новому знакомому.

Хунган зовет девушку у плиты, ждет, когда она обернется, и бросает ей бутылку. Унси ловко ловит ее, читает этикетку, оживляется, достает стаканы.

- Думаю, дух Дамбала живет в каждом из нас, - говорит Хунган своей помощнице. Она согласно кивает, наливает в стаканы воду, разбавляет спиртом.

Хунган снова смеется, ждет, когда девушка поднесет ему стакан, и бьет ее наотмашь по лицу. Она вскрикивает и падает на колени. Хунган смеется громче.

- Не смей пить вместе с нами! – говорит он своей помощнице.

Бирс смотрит на него, на девушку. Гнев поднимается в груди, заполняет сознание. Он шагает вперед и хватает Хунгана за горло. Хунган хрипит, но продолжает ухмыляться.

- А как же ужин? – спрашивает он. Бирс не отвечает.

Унси поднимается на ноги. На разбитых губах блестит кровь. В глазах пустота. Бирс встречается с ней взглядом и невольно разжимает пальцы. Хунган снова смеется. Девушка возвращается к плите. Вода в кастрюле закипает. Пахнет вареным мясом.

- Не сопротивляйся своим чувствам, - говорит Бирсу Хунган. – Делай то, что хочешь сделать. Позволь своим духам вести себя. – Он берет Бирса за руки, прижимает их к своему горлу. – Ну же!

- Нет, – Бирс отступает.

- Убей меня. – Хунган поднимает руку. На открытой ладони блестит белый порошок. – Убей меня, или я убью тебя.

Он делает глубокий вдох. Его большие глаза наливаются кровью. Время замирает на мгновение, затем белая пыль срывается с ладони Хунгана, окутывает Бирса белым облаком и лишает сознания, принося тьму.

Глава третья

Тени. Мано видит, как они оживают за окном, двигаются, перешептываются.

- Какой же он тяжелый! – бормочет Хунган, поднимая Бирса по лестнице. – Почему все белые весят больше, чем кажется на глаз?

- Я не знаю. – Его помощница Унси спотыкается и едва не падает.

Мано узнает колдуна и спешно отходит от окна, задергивает занавеску.

- Кажется, твой сосед наблюдает за нами, - говорит Хунган. Унси следит за его взглядом до окон Мано, улыбается, спешно трясет головой.

- Можешь не опасаться его.

- Почему ты думаешь, что его должен опасаться я? – Хунган оскаливается в жалкой пародии на улыбку. Унси притворяется, что ничего не заметила.

Они поднимаются в ее квартиру. Она открывает дверь. Хунган укладывает Бирса на кровать.

- Ляжешь с ним, когда он проснется.

Унси кивает.

- И накорми его утром. – Хунган выкладывает на стол половину вареного петуха.

Унси снова кивает. Он манит ее к себе, целует взасос. Она отвечает на поцелуй с монотонностью машины. Обнимает его за шею, прижимается к нему.

- Не сегодня, - говорит Хунган.

Он уходит, оставляя ее одну. Унси раздевает Бирса, укрывает одеялом и долго сидит рядом, наблюдая, как он спит.

Когда начинается рассвет, она раздевается сама и ложится рядом с чужаком, обнимает его, прижимается к нему. Сон приносит темноту и покой. Ей снится синее море и белые паруса. Ей снится край Вселенной, к которому она плывет на собственном корабле. Стоит у штурвала и направляет корабль в бездну. И слышно, как грохочет вода, летящая в пустоту. Рыбы возле корабля плывут против течения, пытаясь спастись. Но паники нет. Унси готова к смерти. Как готова команда. Они стоят на корме и смотрят вдаль. Еще пара мгновений - и этот мир закончится. Унси чувствует, как дрожит корабль. Доски трещат. Ветер срывает паруса. Они достигают края Вселенной и летят вниз. От чувства падения немеет все тело. Унси пытается сделать вдох, но не может. Ей остается лишь ждать, когда корабль достигнет дна и разобьется, но падение, кажется, будет продолжаться всю оставшуюся жизнь. Унси вспоминает плывущих от бездны рыб и думает, что ей следовало поверить им, попытаться спастись. Но сейчас уже поздно пытаться что-либо исправить. Сейчас можно только ждать и корить себя. Унси пытается сдержать стон разочарования, но не может. Ее команда слышит этот стон, оборачивается, смотрит на нее, видит ее отчаяние и стонет так же, как стонала она. Стонет все громче и громче.

Унси просыпается. Яркое солнце светит в окна. Бирс рядом. Его глаза открыты. Он смотрит на нее, изучает. Она лежит у него на груди. От него пахнет потом и пылью, но ей нравится этот запах. Унси встречается взглядом с чужаком и улыбается ему. Он улыбается в ответ, хмурится, спрашивает ее имя.

- Унси, - говорит она, решив, что в прошлую ночь он вдохнул слишком много волшебного порошка Хунгана.

- Я имею в виду твое настоящее имя. – Бирс заглядывает под одеяло, желая убедиться, что на них действительно нет одежды.

- Все называют меня Унси.

- Но ведь ты не всегда была помощницей Хунгана, не всегда была Унси.

- Не всегда. – Она снова ложится ему на грудь. Он обнимает ее. Руки у него грубые, но теплые. Унси чувствует шероховатость его кожи, чувствует мозоли. – Вчера ты заступился за меня… Почему?

- А почему ты разрешаешь ему бить себя?

- Потому что он заботится обо мне, о моей семье.

- Надеюсь, ты понимаешь, что он шарлатан?

- Для нас он Хунган. А ты – чужак.

- Это он велел тебе лечь со мной в постель?

- Да.

- Почему?

- Ты напомнил ему того, кто жил в этой квартире прежде.

- Жил с тобой?

- С моей сестрой.

- И что с ним стало?

- Он умер. Убил себя. – Унси вытягивает руку, указывая на дверь. – Там, в ванной.

- Почему же ваш Хунган не спас его?

- Он спас мою сестру, изгнал из нее дух Дамбала.

- Изгнал так же, как изгонял его вчера из тебя?

- Ты просто чужак, - настырно повторяет Унси.

- А ты все еще не назвала мне свое имя.

- Я слишком плохо тебя знаю.

- Хорошо, давай познакомимся. – Бирс поворачивается к ней лицом. – Я Джонатан.

- Я знаю. Но это ничего не меняет. – Ее рука скользит по груди Бирса, ниже. – Ты возбужден.

- Я знаю. – Бирс смотрит ей в глаза. Она улыбается, ложится на спину.

- Вот, значит, как? – Бирс подминает ее под себя.

Унси не сопротивляется, наоборот, сама поднимает бедра ему навстречу. Бирс прижимается к ней. Она обнимает его за шею, закрывает глаза.

- Это Хунган велел тебе заняться со мной сексом? – спрашивает Бирс.

- Нет. Этого я хочу сама.

- Хорошо. – Бирс поднимается на локтях, изучает ее лицо. Унси знает, что он смотрит на нее, но не открывает глаза.

Когда все заканчивается, Бирс снова спрашивает ее настоящее имя.

- И не говори теперь, что мы чужаки. Я обладал твоим телом.

- Тело можно вылечить. Душу – нет, - говорит Унси.

- Я не верю в вуду.

- Зачем же тогда вчера ты пришел к нам?

- Я шел не к вам.

- Это ты так думаешь, – Унси улыбается, не открывая глаз.

- Не хочу спорить, - ворчит Бирс, поднимается с кровати. Шуршит одежда.

Унси поворачивается на бок и смотрит, как он одевается. Ей нравится его тело: крепкое, крупное. Кожа загорелая. Его юность осталась далеко позади, а старость прячется где-то за холмами.

- На столе вареный петух и вода. Поешь, перед тем как уйдешь, - говорит Унси. Бирс кивает, садится за стол. Мясо холодное, но настоящее.

- Давно не ел ничего подобного, - признается Бирс. Унси улыбается. Он предлагает ей присоединиться. Она отказывается.

- Это моя благодарность тебе за твою любовь.

- Ты же сказала, что это всего лишь тело.

- Тело тоже нуждается в любви. – Унси снова улыбается, говорит, что ей нравятся мужчины с хорошим аппетитом. Бирс пожимает плечами, одевается, уходит.

Она слышит, как хлопает дверь, подходит к окну и смотрит, как чужак спускается по лестнице, идет по улице. Смотрит до тех пор, пока чужак не скрывается за поворотом.

Глава четвертая

Все улицы города начинаются в центре, в замке лорда Бондье, и тянутся прямыми лучами во все стороны света. Сам замок стоит на горе, вздувшейся, словно нарыв на гладкой коже. Его высокие стены сложены из черного камня, блестящего в лучах яркого солнца. За этими стенами видны шпили высоких башен, уходящие в синие небо. Ворота открыты. Электронная система проверки всех входящих работает исправно, исключая необходимость в охране. Бирс часто видел подобные меры защиты. Сейчас его просканируют, уточнят кто он, откуда, заберут оружие, необходимое при путешествии…

- Мне назначена встреча, - говорит он, желая облегчить машине процесс идентификации. – Я Джонатан Бирс. Я журналист. Я здесь, чтобы встретиться с лордом Бондье.

Сканирующий луч заканчивает свою работу, рисует голограмму замка, указывает маршрут.

- Я все понял, - говорит Бирс.

- Вам присвоен номер 18245. И мы наблюдаем за вами, - говорит проецируемый в мозг голос. – Если вы заблудитесь, то сообщите нам, и мы снова укажем вам маршрут.

- У меня хорошая память. – Бирс входит в ворота.

Его окружает жизнь внутреннего города: шумная, пестрая, не имеющая на первый взгляд ничего общего с жизнью внешнего города. Если не считать улиц, которые прямыми лучами тянутся вверх, к замку лорда. На одной из таких улиц Бирс встречает отряд законников. Они передвигаются в энергетических колесах, в центре которых находятся похожие на седла кресла. Рядом бегут железные киберпсы, которых не потрудились сделать хоть немного похожими на живых. Они клацают металлическими зубами и бросают злобные взгляды черных электронных глаз. На каждого законника приходится по паре псов. Они несутся по улице, заставляя торговцев и просто прохожих спешно разбегаться в стороны. Железные псы грохочут следом. Одно из энергетических колес сбивает лоток с горячими пирожками, которыми торгует толстая, еще молодая женщина, и печево летит в разные стороны. Женщина грязно бранится, грозит законнику кулаком. Его энергетическое колесо во время столкновения вспыхивает ярким переливом цветов, которые не может затмить полуденное солнце.

На следующей улице Бирс встречает повозку с женщиной из замка. Повозка парит над мостовой, управляемая кучером в черной маске, скрывающей лицо. Волосы у кучера длинные, вьющиеся. Тело хрупкое. Бирс встречается с ним взглядом и решает, что правит повозкой, скорее всего, женщина. Из самой повозки раздается громкий женский смех. Герб на двери повозки изображает двух вцепившихся друг в друга орлов. Такой же герб, принадлежащий лорду Бондье, и на воротах внутреннего города.

Бирс провожает повозку взглядом, удивляясь, что женщины из замка катаются без охраны. Или же охрана есть, просто он достаточно невнимателен? Бирс оглядывается. Десяток охранников в одежде горожан идут за повозкой, стараясь не привлекать к себе внимания. Возможно, об этой охране не знают пассажиры повозки. Возможно, эту охрану не замечают и сами жители города, но для чужака, такого как Бирс, все очевидно. Эти люди, охранники, они слишком настоящие, слишком похожи на местных жителей, торговцев, зевак, праздно слоняющихся повсюду. К тому же сами их движения… Бирс хмурится, вспоминая киберзмею, которую встретил недалеко от внешнего города. Такие же, пожалуй, и охранники – слишком настоящие и слишком правильные. Они двигаются по выверенной траектории. В них нет хаоса произвольности, случайности. В них читается программа, логика машины. Бирс пытается запомнить их лица, но не может – все они слишком обыденные, почти безликие, словно сон, где ты видишь незнакомцев и не можешь разглядеть их. Бирс провожает охранников взглядом до тех пор, пока они не скрываются за поворотом.

- Вы заблудились? Вам нужна помощь? – спрашивает голос из пустоты. Бирс вздрагивает, вертит растерянно головой.

- Неместный, да? – подмечает дряхлый старик, наблюдающий за ним последние минуты. Он сидит на деревянной скамейке возле витрины книжного магазина и, вытянув худые ноги, позволяет солнцу греть ему ступни.

- Вы видели повозку из замка? – спрашивает Бирс. Старик кивает. – А охранников, которые идут за повозкой, видели?

- Я стар и вижу многое, - уклончиво говорит старик. Бирс кивает.

Старик предлагает ему купить книгу. Кожа старика черная, как деготь, лицо морщинистое, покрытое бурыми пятнами. В больших глазах усталость.

- Вы ведь фотограф, да?

- Журналист.

- Пришли написать о нашем городе?

- Надеюсь.

- Ну, если вас сюда пустили, значит, у вас есть шанс.

- У меня назначена встреча с лордом Бондье.

- У всех назначена с ним встреча. Какой номер вам дали при входе?

- 18245.

- Долго придется ждать, – старик подмигивает новому другу. – Поэтому вам просто необходима хорошая книга. – Бирс качает головой. – Тогда хороший костюм, – не унимается старик. – Или же вы собираетесь появиться перед лордом Бондье в этих пыльных обносках? – он окидывает Бирса презрительным взглядом. – На ваше счастье, моя внучка шьет неплохие костюмы. Она сейчас в магазине. Пройдите к ней и спросите, чем она сможет помочь.

- Боюсь, мне не нужен новый костюм.

- Тогда попросите ее привести в порядок тот, который на вас. – Старик заискивающе заглядывает Бирсу в глаза. – Не сочтите меня назойливым, но вам правда нужно привести себя в порядок перед встречей с лордом. – На чернокожем старческом лице появляются страдания. – Будет не очень хорошо, если…

- Я все понял, – сдается Бирс и проходит в магазин.

- Мою внучку зовут Розмари! – кричит старик.

Дверь за спиной закрывается. Бирса окутывает запах старых книг. Девушка за стойкой отрывается от чтения и смотрит на вошедшего. Она высокая и худощавая. Ее кожа кажется не такой черной, как у ее деда или как у Унси. Глаза большие. Нос неестественно узкий для местных жителей.

- Хотите купить книгу? – спрашивает она Бирса.

- Ваш дед сказал, что вы можете помочь с костюмом.

- Ах, с костюмом… - на ее лице появляется усталость. Она откладывает книгу, выходит из-за прилавка, окидывает Бирса внимательным взглядом. – Хотите купить новый костюм или привести в порядок тот, который на вас?

- Если честно, то просто не хочу обижать вашего деда, – признается Бирс.

- Понятно.

Розмари помогает ему снять с плеч походную сумку, предлагает пройти в соседнюю комнату. Запах книг сменяется запахом пыли. Бирс заходит за ширму, раздевается. Розмари берет у него костюм, раскладывает на столе, проверяет карманы, зашивает несколько разошедшихся швов.

- Вы пришли издалека? – спрашивает она Бирса, бросив его костюм в стиральную машину.

- Как вы догадались?

- Вы белый.

- Ах… Ну да.

- Принести вам кофе?

- Не откажусь.

- Хорошо. – Розмари встречается с ним взглядом, улыбается, выходит из комнаты.

В неожиданной тишине слышно, как жужжат жирные мухи, бьются о грязные оконные стекла. Бирс выходит из-за ширмы, оглядывается, слышит, как открывается дверь, и снова прячется за ширмой. Розмари возвращается с чашкой горячего кофе и машиной для снятия отпечатков сознания.

- Покажите мне ваш город? – просит Розмари.

- Я не использую эти машины, – Бирс решительно качает головой. – Мне не нравится, когда кто-то копается в моих воспоминаниях, особенно когда проживают то, чем я не хочу делиться.

- У вас есть много тайн?

- У меня есть много личной информации.

- Тогда ничего страшного. Я не стану смотреть то, что не касается вашего города. – Розмари с надеждой заглядывает Бирсу в глаза, читает в них «нет» и тяжело вздыхает. – Тогда хотя бы просто расскажите мне о своем городе. Там все белые?

- Нет.

- Значит, все дело в том, что вы особенный?

- В моем городе живет много разных людей.

- Но вам там не нравится?

- Почему вы так решили?

- Потому что вы пришли сюда.

- Я пришел сюда, потому что меня пригласил лорд Бондье.

- Чтобы делать фотографии? – Розмари бросает короткий взгляд на оставленный на спинке стула фотоаппарат.

- Чтобы писать статьи о вашем городе. Лорд Бондье говорил в своем письме, что здесь нет прессы. Это правда?

- Думаю, да. Но вам лучше спросить моего деда. Я не особенно интересуюсь этим.

- Только книги?

- А вы наблюдательны.

- Это моя работа.

- Очень интересно. – Розмари как бы невзначай заходит за ширму, окидывает Бирса внимательным взглядом. – Вы очень похожи на героев из старых книг. Вам нравятся старые книги?

- Некоторые.

- Это хорошо. – Она слышит сигнал, что стирка закончена, поджимает полные губы, возвращается к стиральной машине, достает костюм Бирса. – Уверены, что не хотите заказать новый? Я могу сделать это за полцены.

- Ну, если за полцены… - Бирс видит, как блестят черные глаза Розмари, и улыбается. Она улыбается в ответ и говорит, что не замужем. – Вам нужно снять с меня мерки? – спрашивает Бирс.

- Мерки? – Розмари смущается, вспоминает про костюм, снова смущается, делает нужные измерения, записи. – Думаю, костюм будет готов к вечеру, - спешно говорит она, словно боясь, что Бирс уже никогда не вернется. – Я буду ждать вас. Не забудьте.

- Постараюсь, - обещает Бирс.

Глава пятая

В приемной лорда Бондье тихо и свежо. Бирс ждет аудиенции уже второй час. Сидит на жестком стуле и пытается не обращать внимания на ставший узким и неудобным после стирки костюм.

- Вас что-то беспокоит? – спрашивает секретарша.

Она среднего роста, с короткими волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет, и белой, бледной кожей. Это первый белый человек в этом городе, которого встречает Бирс. Поэтому девушка нравится ему.

- Налить вам что-нибудь выпить? – неожиданно предлагает она.

- Почему бы и нет.

- Хорошо, – секретарша улыбается, идет к мини-бару у дальней от окна стены. – Меня зовут Ханна.

- Ханна? – Бирс берет стакан с синтетическим алкоголем. – Вы пришли издалека, Ханна?

- Когда-то мои родители пришли издалека. – Она встречается с ним взглядом и снова улыбается. – А вы, значит, теперь тоже застряли здесь?

- Застрял?

- Ну, ваша работа…

- Вы знаете, зачем я здесь?

- Мы многое знаем, – Ханна хмурится. – Скажите, а там, откуда вы пришли, люди тоже видят странные сны?

- Какие сны?

- О смерти, – Ханна смущается, опускает глаза. – Здесь многие видят эти сны, а там, откуда вы пришли?

- Я не знаю.

- Вам не снятся сны?

- Мне снятся, а насчет других я не знаю.

- Тогда скажите, какие сны снятся вам.

- Странные.

- Значит, причина не в нашем городе?

- О чем это вы?

- О мире. Все стало другим. Иногда мне кажется, что раньше было лучше, а сейчас…

- Вам не нравится ваша работа?

- Дело не в работе. – Ханна смотрит Бирсу в глаза. – Давайте сделаем отпечаток наших сознаний и сравним сны, которые мы видим. Здесь я уже делала это несколько раз, и сны были почти одинаковыми. Как думаете, что будет у нас с вами?

- Я не буду делать отпечаток своего сознания.

- Вам есть что скрывать? Не бойтесь. Я умею хранить тайны.

- Дело не в тайнах.

- Тогда в чем? – Ханна окидывает его каким-то странным, оценивающим взглядом. – Все это делают. Почему отказываетесь вы? Хотите быть особенным?

- Мне просто не нравится, что кто-то будет видеть все мои мысли и чувства. – Бирс подходит к окну. Синтетический алкоголь не имеет вкуса, но вызывает тошноту.

- Почему вы не пьете? – спрашивает Ханна.

- Я пью, – Бирс ставит пустой стакан на стол.

Ханна возвращается на рабочее место, молчит, изредка бросая на своего нового знакомого косые взгляды. Синтетический алкоголь успокаивает, и Бирс, закрыв глаза, пытается заснуть.

- Вас вызывают, - говорит секретарь, прогоняя дремоту.

Бирс поднимается на ноги. Ханна улыбается, указывая на дверь. Бирс кивает, входит в кабинет. Он никогда прежде не видел лорда Бондье, и лорд представляется ему высоким и хорошо сложенным охотником. Стол лорда стоит возле окна, за которым светит яркое солнце. Бирс щурится. Лорд выглядит выше и стройнее, чем представлял себе Бирс. У него широкие плечи и жесткое, словно вырубленное из черного гранита, лицо.

- 18245? – спрашивает лорд Бондье.

- Джонатан Бирс, если не возражаете.

- Возражаю. – Лорд поднимается из-за стола. – 18245 мне нравится больше. К тому же я не хотел, чтобы вы приходили в мой город. Вы не нужны нам и никогда не оказались бы здесь, если бы судья Амал не настоял на необходимости прессы в нашем городе. Он сказал, что пресса – это символ перемен. Вам все понятно, 18245?

- Вполне. – Бирс выдерживает тяжелый и надменный взгляд лорда.

Лорд Бондье подходит к окну и, стоя к Бирсу спиной, говорит, что секретарь покажет ему новое рабочее место.

Глава шестая

Типография находится в одной из башен замка. Старая типография, затянутая паутиной, покрытая плесенью и пылью. Бирс видит пожелтевшие листовки, разбросанные по полу. Видит разодранное кресло за громоздким столом, высокие, узкие окна от пола до потолка. Видит плакаты на каменных стенах, старые печатные машины, банки с краской…

Он продолжает оглядываться, игнорируя девушку возле одного из окон. Она среднего роста, стройная. Черная кожа кажется гладкой словно шелк. Волосы чуть ниже плеч. Зубы крупные и белые. Она улыбается Бирсу, говорит, что ее зовут Брина и что судья назначил ее помощницей журналиста. Бирс кивает, смотрит на старые печатные станки.

- Я так понимаю, ты умеешь ими пользоваться? – спрашивает он Брину. Она качает головой. – Я почему-то так и подумал.

- Но я быстро учусь, – Брина улыбается. Она подходит к Бирсу, берет его за руку и ведет к столу. Он видит машину для снятия отпечатков сознания.

- Ничего не выйдет, - говорит он.

Брина растерянно хлопает глазами.

- Но так ведь будет лучше для всех, - говорит она.

- Придется учиться, как учился я.

- А вы разве не пользовались машинами для снятия отпечатков сознания? Вы не выглядите настолько старым, чтобы постичь знания самостоятельно…

- Если хочешь помочь мне с типографией, то лучше помоги прибраться.

- Думаете, я ищу легкие пути?

- А разве нет?

- Нет. – Брина снова берет его за руку. – Не будьте скрягой. Поделитесь со мной своими знаниями, а я поделюсь с вами своими. Вы увидите, я очень общительный и добродушный человек. Обещаю, после того, как поделимся с вами отпечатками сознания, между нами сразу зародится дружба. Может быть, не только дружба. – Она смолкает, смотрит Бирсу в глаза, ждет. Рот ее слегка приоткрыт. Взгляд томный. На лице играет едва заметная улыбка.

- Пошла вон, - тихо говорит Бирс.

- Что, простите?

- Ты больше не моя помощница, – Бирс указывает на дверь.

Брина хмурится, пытается спорить, но Бирс уже не слушает ее. Он сбрасывает со стола ненужный хлам, разбирает свою походную сумку. Брина все еще спорит. Он открывает окна, изучает старые печатные станки. Брина ходит за ним следом, спорит.

- Ну хватит с меня! – теряет терпение Бирс.

Он берет Брину за руку, выводит из типографии и закрывает дверь. Она стучится и требует позволить ей войти, затем стучится и просит, потом просто просит и наконец смолкает. Бирс слушает, как удаляются ее шаги. Каблуки стучат по каменным ступеням. Ноги стройные и длинные. Юбка выше колен. Под блузкой нет бюстгальтера и хорошо видна полная грудь. Бирс смотрит на машину для снятия отпечатков сознания, качает головой.

- Лучше бы выделили мне уборщицу, - бормочет он, тратит более часа, чтобы разобраться, как работает старый печатный станок, слышит стук в дверь и незнакомый мужской голос.

На пороге стоит судья Амал. За его спиной Брина. Судья пожимает Бирсу руку, проходит в типографию, оглядывается.

- Я пришлю пару уборщиков, - обещает он.

- Я сама могу все убрать здесь, - говорит Брина.

- Что скажете? – спрашивает судья Бирса. Бирс пожимает плечами. – Она умнее, чем кажется, – заверяет его судья.

Бирс снова пожимает плечами. Судья подходит к машине для снятия отпечатков сознания.

- Могу я спросить вас? – его колючий взгляд устремляется к Бирсу. – Почему вы боитесь процедуры обмена воспоминаниями? У вас был неудачный опыт?

- В молодости.

- Когда вы работали военным корреспондентом?

- Нужно было знать много нюансов, а времени было слишком мало, поэтому мне предложили изучить отпечаток сознания одного из бывших фотокорреспондентов.

- Вам не понравилось то, что вы увидели?

- В тот момент мне казалось, что я сойду с ума.

- С тех пор система считывания отпечатков сознания сильно изменилась. Ведь тогда это был военный проект, не так ли? А сейчас это повсеместная практика. Больше нет никаких побочных эффектов. К тому же… - судья поворачивается к Брине. – Я не прошу вас сделать ее своей помощницей. Это приказ.

- Так она работает на вас?

- Да.

- Тогда зачем вам я?

- Вы честный. У вас хорошая репутация. Люди будут верить вам. По крайней мере, какое-то время будут верить. А Брина… Относитесь к этому как к неизбежному злу. К тому же здесь у вас будет много работы и одному вам не справиться. Ведь так?

- Отчасти.

- Значит, договорились, – судья Амал улыбается. У него тонкие руки и хрупкое тело, но крепкое рукопожатие. – Вам нужна помощь в поисках жилья в этом городе? – спрашивает он перед тем, как уйти. – Брина может показать вам несколько домов, которые сдаются за умеренную плату во внутреннем городе.

- Я не особенно требователен.

- Это хорошо. – Судья смотрит на машину для снятия отпечатков сознания. – И сделайте одолжение, не откладывайте эту процедуру. К тому же Брина никогда не была военным корреспондентом. В ее молодой голове нет ничего такого, что может поразить вас.

Глава седьмая

Скачать книгу

| Рубрики: Главы | Обсудить

Мир, где приносят в жертву планеты. Главы 1,2

Мир, где приносят в жертву планеты

Скачать ознакомительный фрагмент

В этом мире столько любви, что хватит для всех,

надо только уметь искать.

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

1

Джуд не боялась пришельцев, но и не питала к ним теплых чувств. Одни – вахи - были до отвращения уродливы, другие – атараксики - до невозможности циничны. Последние появились меньше четверти века назад, когда Джуд было пять лет, и до сих пор продолжали утверждать, что являются прародителями человечества. Вахи же вышли из-под земли уже очень давно. Да. Именно из-под земли. Тогда люди ждали, что пришельцы придут из космоса, а пришельцы, оказывается, всегда были здесь, рядом. Некоторые говорили, что вахи появились на Земле раньше людей. Говорили в основном те, кто верил, что человечество – странный, извращенный эксперимент атараксиков. Сами же вахи утверждали, что у них с людьми больше общего, чем можно себе представить.

Они заявили о себе в разгар Третьей мировой войны, когда планета трещала по швам. Их появление положило конец вражде мировых держав и отсрочило неизбежную гибель планеты. Они открыли людям часть своих технологий, позволив науке продвинуться за пару лет на тысячелетие вперед. Несмотря на то, что вахи часто появлялись на заводах и в лабораториях, большинство людей видело их без защитных костюмов лишь на рисунках – настолько сильно отличался организм вахов от организма человека. Не растения и не млекопитающие. Они построили свой мир вблизи ядра планеты.

Согласно истории, которую они рассказали людям, их собственная планета погибла много тысячелетий назад. Вахи мигрировали. Когда их корабли достигли Земли, то человек только учился добывать огонь. Вахи приземлились и построили свои подземные города. Больше они не поднимались на поверхность – так, по крайней мере, они заявили, сняв тем самым с себя все подозрения касательно вмешательства в человеческую историю.

Их первый контакт состоялся в разгар Третьей мировой войны, грозившей стать апокалипсисом для человечества, а заодно и для вахов. Они не спасали людей. Они спасали себя, свой мир. Никто из людей никогда не был в городах вахов – технологии перемещения сквозь землю были смертельны для человека, не говоря уже о температурах и токсичности, справиться с которыми не мог ни один костюм. Да вахи и не хотели, чтобы в их города приходили чужаки. Закрытые и неразговорчивые, они считали огромным одолжением, что позволили людям узнать о себе. И вначале этого было достаточно. Особенно в первые десятилетия после войны, выкосившей почти половину населения планеты. Но потом человеческое любопытство снова начало брать верх. А когда любопытство не было утолено, появились страхи, приведшие к бунтам.

Это произошло двадцать лет спустя после Третьей мировой войны и продолжалось более двух веков. Но правительства стран заняли твердую позицию, согласно которой поддерживали инопланетных коллег. Вахи делились с главами государств технологиями, а те, в свою очередь, успокаивали смуту и беспокойства. И люди привыкли. Не сразу, но пару веков спустя вахи и протесты стали частью жизни, без которых мир уже не представлял себя.

Что касается атараксиков, то с ними все было иначе. Для начала они были похожи на людей, практически ничем не отличались от них. И они не пытались подкупить человечество, поделившись с ним технологиями. Им было плевать. Вернее, они говорили, что ничего не чувствуют. Говорили, что когда-то давно были похожи на людей, но потом чувства в них стали отмирать. Войны прекратились, искоренилась преступность. Но расцвет стал последней вспышкой погребального костра их мира.

- Природа не может стоять на месте, она либо растет, либо умирает, - так скажет представитель атараксиков после того, как они смогут освоить один из языков землян.

У них не было сверхспособностей, не было огромного мозга, запоминающего терабайты информации. У них были только корабли и технологии, которые, как заявляли сами атараксики, не развивались долгие столетия.

Вначале с людьми общались лишь несколько их представителей. Другим атараксикам потребовалось несколько лет, чтобы поверхностно освоить язык. Нет, они не были глупы, но их мозг был закрыт для всего нового. Многие из атараксиков предпочли пользоваться универсальными переводчиками, изобретенными для них землянами. Самое странное, что не было ни бунтов, ни мятежей. Люди приняли их, прониклись историей о том, что раса этих далеких братьев по крови умирает, вырождается. Люди не возражали, когда атараксики заявили, что хотят исследовать землян, изучать, чтобы понять, где их собственная природа зашла в тупик. Правительства стран поставили эту просьбу на голосование. Почти все люди проголосовали за. Так появились первые испытательные города атараксиков, заселенные добровольцами.

Изначально правительство рассматривало возможность выделить пришельцам подводные тюрьмы, расположенные на океанском дне, но люди единогласно отказали. Несмотря на перенаселение, никто не возражал потесниться, позволив возвести инопланетные города. Да и не хотел никто из добровольцев жить в подводном куполе. К тому же атараксики заявили, что подобное крайне нежелательно, особенно если учитывать, что в экспериментальных городах планировалось установить генераторы времени. Эволюция - это долгий процесс. Время для людей в городах должно было ускориться так сильно, что их год превратится в минуту для тех, кто останется извне. Именно так атараксики планировали изучить природу человека. Именно так они путешествовали в космосе на своих гигантских неповоротливых кораблях.

Построенные ими города рассчитывались на сотни тысяч человек каждый, но изначально в них планировалось поселить не больше нескольких тысяч добровольцев. Реакторы атараксиков обещали обеспечивать города энергией не одно тысячелетие – снаружи это будет не больше пары десятков лет. Никто не сможет выйти оттуда, никто не сможет зайти. На дебатах добровольцы улыбались и говорили, что отправляются в лучшую жизнь. Отчасти так оно и было. Будущее становилось для них достижимым сейчас – атараксики не скупились на комфорт и технологии. К тому же добровольцем мог стать любой.

Пресса начала было поднимать смуту касательно продуктов питания для добровольцев и ворчать о проблемах, связанных с организацией порядка в городах, но атараксики охладили этот жар, продемонстрировав в действии работу репликаторов, способных синтезировать пищу, превращая жизненный цикл чуть ли не в замкнутый круг. Порядок в экспериментальных городах должны были осуществлять машины. Здесь тоже не было вопросов, так как эти машины уже зарекомендовали себя в мире атараксиков – инопланетяне предоставили все исторические сводки своей планеты. Короче, будущее для добровольцев пришло с опережением в несколько веков, а возможно, и тысячелетий.

Последним камнем преткновения стал купол времени, который разворачивался не только над городом, но и под ним. Те, кто старался не дать проекту ход, тут же вспомнили о вахах, чьей мир был построен глубоко под землей, озаботившись вдруг их судьбой. Это была их последняя надежда. «Враг моего врага – мой друг», - так они говорили. Но вахи не приняли участия в конфронтации, отправив на дебаты своего представителя из людей, заявившего, что вахи изучили проекты атараксиков и не имеют возражений. И строительство началось. За полтора года, необходимые машинам атараксиков, чтобы построить города, число добровольцев выросло вдвое, дав возможность выбирать тех, кто станет частью инопланетного эксперимента.

Тогда это было похоже на шоу. Джуд Левенталь помнила телепередачи и дебаты, продолжавшиеся после того, как купола времени были включены. Продолжались пару лет, затем затихли, затаились. Никто тогда не знал, что не пройдет и десяти лет, как ученые, насмотревшись на технологии чужаков, начнут свои собственные испытания. Не будет ни дебатов, ни голосования. Правительство просто посчитает, что если эти технологии принадлежат людям, то и навредить они не смогут. Позже скажут, что это была попытка предотвратить энергетический кризис перенаселенной планеты. Кризис предотвратят, но новый реактор, отработав чуть больше года, выбросит в атмосферу такое содержание ядовитых веществ, что решится не только проблема энергетического кризиса, но и проблема перенаселения.

Небо затянут черные тучи. Радиоактивный дождь сменится продлившейся несколько лет зимой, а затем вдруг разродится неожиданным потеплением. Две трети суши станут непригодны для жизни. Забавно, но во время этого экологического кризиса не пострадают лишь заключенные в подводных тюрьмах. Кто-то будет даже поговаривать, что стоит и людям уйти под воду, но никто всерьез не рассматривал возможность, что уцелевшие двенадцать миллиардов людей можно разместить на океанском дне. Да и не было гарантии, что природа сможет восстановить себя. Из шести построенных атараксиками городов уцелело два. Сколько прошло в тех городах веков? Сколько сменилось поколений?

Коробки времени. Может быть, именно это нужно людям для того, чтобы пережить этот кризис? Нет, не пережить, оттянуть неизбежный конец. Атараксики - эти холодные, лишенные чувств, вырождающиеся существа - слушали представителей человечества долго и терпеливо. Потом, все так же холодно и беспристрастно, их представитель – тот самый, что говорил без универсального электронного переводчика, - заявил:

- Вам нужно спасать себя, а не оттягивать свою гибель.

Никто вначале не понял, что атараксик говорит всерьез – сочли пустословием. Каждый, кому не лень, в то время говорил о том, что нужно спасать планету, но спасения не было. Атараксик спокойно выслушал ряд демократических фраз о неизбежности, необратимости, затем объявил металлическим голосом, что его раса может помочь найти для человечества новую планету, построить корабли и, благодаря генераторам времени, совершить Великое переселение.

Так начались долгие, растянувшиеся на десятилетия приготовления.

2

Миру объявили о Великом переселении в лето, когда Джуд Левенталь окончила четырехлетний курс обучения в школе актерского мастерства. Хотела ли она стать актрисой? Наверное, да, особенно если учитывать, что все ее предки, включая далеких прабабушек, снимались в кино. Джуд шутила, что это семейное проклятие. Известие о гибели планеты, которое преподносили сразу, решив, что так удастся свести панику к минимуму, Джуд и ее друзья тоже встретили как шутку. Представьте себе загородный дом, компанию подвыпивших подростков, включенный телевизор - и тут такое заявление!

Диктор на экране смотрит прямо в камеру и говорит, что планета умирает и что вскоре состоится Великое переселение. Потом идут длительные дебаты, где сторонники переселения уверяют людей, что когда-нибудь им удастся вернуться, что планета исцелит себя, но для этого ей нужно сбросить на какое-то время гнет человечества. Слишком много людей, слишком мало природных ресурсов и близкое к новой катастрофе количество опасных источников энергии, чтобы поддержать жизнь людей.

- Да ладно! – Джуд рассмеялась первой, толкнула своего друга детства и начинающего режиссера Феликса Денсмора в плечо. – Признайся, это ты сделал! Нанял актера, добавил эффектов…

Следом за Джуд на Феликса набросилась и остальная компания.

- Шутка что надо! – гоготал Алекс Донов.

- Да, действительно, что надо… - кивала уже изрядно набравшаяся Мэри Свон.

Все они испугались, и все хотели верить, что это шутка. Но Феликс Денсмор не улыбался, не признавался в розыгрыше. И нетрезвая компания начала требовать от него признание.

- Это уже не смешно, Феликс! – кричали девушки. – Совсем не смешно!

- Чертов придурок! – ворчали парни. – Пошутили и хватит…

Джуд не знала, почему из раскрасневшихся, возбужденных лиц запомнила лицо Йоны Келлера. Молодой музыкант, приглашенный Феликсом Денсмором, сидел на подоконнике и курил, не принимая участия в нетрезвых дебатах. Средней комплекции, среднего роста, средней внешности. Джуд не замечала его прежде, да и сегодня бы не заметила, если бы не это его спокойствие.

- Признайся, - сказала Джуд, подходя к нему, - Феликс уже сказал тебе, что это розыгрыш?

- Что? – Келлер поднял на нее нетрезвые глаза.

- Брось! Все взволнованы здесь, кроме тебя. Скажи, когда Феликс задумал этот розыгрыш?

- Ты говоришь о том, что показали по телевизору?

- Ну конечно.

- Тогда это не розыгрыш. – Келлер жадно затянулся сигаретой.

Джуд смотрела ему в глаза, пытаясь отыскать хоть что-то, способное выявить в нем лжеца, но либо он был хорошим актером, либо говорил правду.

- Откуда ты знаешь, что это не розыгрыш Феликса? – спросила Джуд.

- Думаю, он бы уже признался, если бы это был розыгрыш. – Еще одна жадная затяжка. – К тому же посмотри на него. Он напуган не меньше вас.

Джуд долго разглядывала Феликса, затем решила, что Келлер прав, и тихо выругалась. Она села рядом с музыкантом и попросила у него сигарету. Ночь за открытым окном была тихой и светлой.

- Думаешь, мы все умрем? – спросила Джуд.

- Правительство обещает забрать почти всех.

- И ты в это веришь?

- Не знаю… Почему бы и нет? Атараксики обещают помочь. Кажется, именно они нашли для нас планету.

- Мне не нравятся атараксики. Они как камни. Никаких чувств.

- Поэтому они здесь. Хотят понять, сравнить себя и нас. Что-то исправить.

- Ничего они не исправят, - Джуд тяжело вздохнула и посмотрела на друзей, которые продолжали прессовать Феликса, заставляя признаться в розыгрыше.

- Чертовы придурки! – улыбаясь сказала Джуд.

- Почему бы тебе не вступиться за своего парня? – предложил Келлер.

- Он не мой парень. К тому же… - она пытливо, по-юношески игриво заглянула своему новому знакомому в глаза. – Почему бы тебе не заступиться за своего друга?

- Он не мой друг.

- Нет? Я думала, это он пригласил тебя.

- Мой отец работал на его семью. Мы были с Феликсом знакомы с детства. Но мы не друзья. Не можем быть друзьями.

- Теперь понимаю, почему ты держишься обособленно.

- Нет. Не понимаешь. Даже Феликс не понимает. Притворяется, что понимает, но между нами всегда будет пропасть.

- Он режиссер, ты музыкант, я актриса, - Джуд перестала улыбаться. – Неважно, каким было наше детство, теперь мы все играем в одной песочнице. – Она нахмурилась, увидев улыбку, изогнувшую губы Келлера. – Что теперь не так?

- Ничего. - Келлер перекинул ноги через подоконник и начал выбираться из окна загородного дома Денсморов.

- Куда ты, черт возьми?

- Там есть озеро. Сейчас мало осталось чистых озер. И лодка. - Келлер достал из кармана спичечный коробок. – И еще вот это.

- Что там?

- Сейчас такого тоже осталось мало, - Келлер заговорщически подмигнул. – Я вырастил это сам, - он развернулся, собираясь уйти.

- Подожди! – остановила его Джуд и тоже начала выбираться из окна, свесила ноги, замерла. – Помоги же мне, Йона! – нетерпеливо сказала она Келлеру, боясь, что сейчас кто-то из друзей заметит бегство. – У меня большие каблуки, я не смогу спрыгнуть.

- Сними туфли, - Келлер не то издевался, не то просто не хотел делиться содержимым своего спичечного коробка.

- Чертовы музыканты! – заворчала Джуд, однако туфли все-таки сняла, спрыгнула с подоконника в тот самый момент, когда Келлер снова отвернулся, решив, что Джуд передумала. – И не надейся! – сказала она, догнав его.

Правая нога после неудачного прыжка болела. Туфли Джуд несла в руках. Трава была высокой, почти до колен. Голоса друзей, доносившиеся из открытого окна, стихали, оставались за спиной. Пролесок с раскидистыми кронами старых деревьев скрыл небо. Под ногами захрустели сухие ветви.

- Думаю, лучше тебе обуться, - сказал Келлер, но Джуд уже и сама поняла это.

- Никогда не знала, что здесь есть озеро, - сказала она, стараясь не отставать от музыканта.

- Здесь много чего есть, о чем никто не знает. Даже Феликс.

- Мне кажется или в твоем голосе сквозит пренебрежение?

- Мне кажется или ты училась на актрису, а не на психолога?

- Ну точно - пренебрежение.

- Нет пренебрежения. Просто мой отец работал здесь, а когда живешь в одном доме не один год, многое о нем узнаешь.

- Феликс тоже жил здесь.

- Он приезжал сюда отдыхать. Это не одно и то же.

- Так ты упрекаешь его за то, что он богат, а ты нет?

- Планета умирает. Какое значение имеет кто богат, а кто нет?

- Ну, если атараксики действительно помогут нам переселиться на другую планету, то, возможно, деньги дадут шанс найти себе место получше?

- Атараксикам плевать на деньги. Деньги помогут, если только кто-то захочет остаться. А я не собираюсь оставаться.

- А я бы осталась.

- Здесь будет скучно.

- Зато это наш дом.

- Дом там, где сердце.

- Так ты музыкант или философ?

- Ты никогда не слышала этого выражения?

- Слышала, конечно.

- Тогда причем здесь философия?

- Ну не знаю. Наверное, просто пытаюсь поддержать разговор.

Пролесок закончился, и они вышли на берег озера. Деревянный причал вгрызался в монолитную водную гладь, на которой отражались звезды. Ветра не было. Все словно застыло, лишь где-то далеко ухала полуночная птица.

- Почему Феликс никогда не приводит нас сюда? – растерянно спросила Джуд, пытаясь разглядеть затерявшийся в темноте противоположный берег.

- Почему не приводит? Некоторые девушки бывают здесь с Феликсом.

- Ах, вот оно что… - Джуд окинула Келлера внимательным взглядом. – Так ты позвал меня сюда тоже для этого?

- Я тебя не звал. Ты сама напросилась.

Келлер отвязал одну из двух весельных лодок. Воды озера всколыхнулись. Джуд не двигалась, наблюдая, как музыкант пытается усесться за веслами.

- Какого черта ты так уверен в себе? – спросила она Келлера. – Я что, похожа на ту, с которой можно переспать, покатав ее на лодке?

- И мысли не было, - Келлер широко улыбался, разрезая темноту белизной зубов.

- Как же, не было у него мысли. Ага… - ворчала Джуд, забираясь в лодку. – Не идти же назад одной! – всплеснула она руками, желая хоть как-то стянуть улыбку с лица музыканта. Но улыбка ей нравилась – не хищная, без намека на плотоядность, скорее, по-детски добрая, чем агрессивная. – Сколько ты уже выкурил сегодня той дури, что в твоем спичечном коробке?

- Пока еще нисколько. Ждал подходящего момента.

Келлер опустил весла в воду. Всплеск. Лодка вздрогнула и нехотя поползла прочь от причала.

- Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы построить эти гигантские корабли? – спросила Джуд, устав от молчания. – Пара лет?

- Скорее, пара десятилетий.

- А может, все это ложь? Нет, не то, что планета умирает, а то, что нас спасут атараксики.

- Сомневаюсь. Если пришельцы сказали, что спасут, значит, спасут. Они не умеют врать. Они почти что машины.

- Значит, мне на карьеру осталось чуть больше двадцати лет? – не то пошутила, не то спросила всерьез Джуд – она и сама не поняла. – Интересно, какой будет жизнь на кораблях? Они усыпят нас всех или что?

- Думаю, они используют генераторы времени. Ради этого атараксики и хотят помочь нам. Как те города, которые они строили здесь до того, как наши ученые едва не убили планету. Атараксики будут изучать нас. Целая раса. Представляешь?

- А мне кажется, все будет наоборот. Они останутся здесь и продолжат наблюдения за уцелевшими городами. К тому же, чтобы путешествовать на большие расстояния, нужно замедлять для пассажиров время, а не ускорять его, - Джуд смутилась и тут же сказала, что просто встречалась какое-то время с парнем, который интересовался подобным. – Он говорил о пришельцах долгими часами, так что попробуй тут не запомни.

- Что плохого в том, что ты разбираешься в пришельцах? Мне кажется, атараксики давно стали частью нашей жизни. Я уже не говорю о вахах.

- Я актриса, а не ботаник.

- Это тебе Феликс сказал?

- Он режиссер. Мне нужно прислушиваться к его словам. Тем более что он понимает, какой должна быть актриса.

- Он так же понимает, каким должен быть музыкант и даже садовник.

- Феликс говорил нечто подобное и тебе?

- Думаю, он всем говорит такое, - Келлер снова наградил Джуд своей неестественной в темноте белозубой улыбкой, налегая на весла.

- Ты хорошо справляешься с лодкой, - похвалила его Джуд, затем услышала, как что-то ударило о днище, и тихо вскрикнула. – Ты слышал? Что это было?

- Наверное, рыба.

- Рыба? – Джуд осторожно перегнулась через борт. Что-то черное и огромное неспешно проплывало рядом с лодкой. – Смотри! Смотри! – закричала Джуд, хватая Келлера за руку.

Лодка качнулась. Джуд едва удержалась на ногах.

- Какая большая! Господи! – эмоции буквально распирали ее изнутри. – Это же не океан! Как может в озере жить рыба таких размеров? – Джуд посмотрела на Келлера, но он был спокоен.

Подняв над водой весла, Келлер зафиксировал их на краю лодки, затем достал спичечный коробок, ради которого Джуд пошла за ним на озеро.

- Да посмотри же ты! – начала она злиться, видя, как он потрошит две сигареты и забивает их молотой сушеной травой из своего спичечного коробка. – Нашел время!

- Здесь есть и другие рыбы, - сказал Келлер, сосредоточившись на своем процессе.

- Такие же большие?

- Не только.

- Что значит «не только»? – Джуд растерянно смотрела, как Келлер, забив сигарету, сунул ее себе за ухо и начал забивать другую.

Еще одна гигантская рыба прочертила своим плавником о борт лодки. И еще одна. И еще. Казалось, что озеро ожило. Его разбудила лодка, и сейчас жители подводного царства поднимутся к поверхности и проглотят чужаков.

- Йона? – заволновалась Джуд, не в силах урезонить фантазии.

- Они не причинят нам зла, - заверил Келлер. – Никогда не причиняли. Можешь попробовать прикоснуться к одной из них.

- Прикоснуться? – презрительно сморщилась Джуд, но предложение захватило ее. Оно соблазняло, искушало.

Словно завороженная, Джуд перегнулась через край лодки. «Я только посмотрю», - говорила она себе, но ее рука уже тянулась к спине ближайшей гигантской рыбы. Черная чешуя была мокрой, скользкой. Но Джуд чувствовала, как волнение искрится в груди, вспыхивает перед глазами. Или же не волнение?

- Что это? – растерялась Джуд.

Крошечные светящиеся рыбы поднимались с черного дна.

- Йона! Йона, черт возьми!

Она почувствовала сладкий запах дыма раскуренной сигареты и, обернувшись, растерянно уставилась на Келлера. Красный уголь сигареты в его руке светился, разрезая ночь своим светом, но еще больший свет поднимался со дна озера.

- Ты что, совсем себе все мозги прокурил? – спросила она, уставившись на сигарету, которую он протягивал ей. – Ты что, не видишь? Там… Там светящиеся рыбы, черт возьми!

- Поэтому мы и здесь.

- Что?

- Затянись и расслабься. Это будет нечто, - Келлер в очередной раз широко улыбнулся, увидев, как маленькая рыба, не больше мизинца, выпрыгнула из воды и, описав дугу, плюхнулась в черное озеро – крошечный белый уголек.

- Так ты знал? Знал об этих… Ух… - Джуд растерянно оглядывалась. Озеро, казалось, ожило, забурлило светом. – Что это за вид рыб?

- Я не знаю.

- Но…

- Думаю, они появились после того, как ученые едва не уничтожили планету. Все те выбросы в атмосферу…

- Как радиация после Третьей мировой войны?

- Может быть, даже хуже.

- Но ведь с людьми все в порядке. По крайней мере, здесь.

- С рыбами тоже все было в порядке. Старый садовник, который был здесь до моего отца, говорил, что ничего подобного не видел.

- Тебя послушать, так люди тоже скоро начнут светиться в темноте.

- Не начнут. Люди скоро покинут эту планету. Останутся лишь эти рыбы. - Келлер нетерпеливо взмахнул рукой. – Ты будешь курить или нет?

Джуд взяла у него сигарету. Старая вытертая зажигалка Келлера вспыхнула, привлекая светящихся рыб, которые, выпрыгивая из воды, старались оказаться как можно ближе к этому искусственному источнику света – их собрату. Джуд вскрикнула и пригнулась – рыбы прыгали над лодкой.

- Сигарету не урони, - сказал Келлер.

Джуд потянулась вперед, пытаясь прикурить. Сладкий дым заполнил легкие. В ушах зазвенело. Еще десяток рыб пролетел над лодкой после того, как Келлер потушил зажигалку. Джуд сидела напротив него – потрясенная, завороженная. Она сделала еще одну затяжку, задерживая в легких дым, затем спешно выдохнула, пока не начался кашель. Звон в ушах стих. Всплески воды за бортом лодки стали четкими, громкими. Джуд попыталась рассмотреть далекие берега озера, но не смогла.

- Йона, - тихо попросила после очередной затяжки Джуд, - ты можешь еще раз включить свою зажигалку.

- Можешь сделать это сама, - Келлер протянул ей зажигалку.

- Я не могу, - решительно тряхнула головой Джуд. – Мне страшно.

- Чего?

- Не знаю. Все эти рыбы… - она чувствовала, как путаются от выкуренного в голове мысли. – Вдруг они набросятся на меня?

- Не говори ерунды. На меня же они не набрасываются.

- Может, ты особенный.

Джуд услышала смех Келлера и неуверенно рассмеялась вместе с ним, затем вспомнила, что он протягивает ей зажигалку.

- Можно я только сяду рядом с тобой? – спросила она. – Ничего такого, просто мне кажется, что стоит мне воспользоваться твоей зажигалкой - и эти рыбы… - Джуд увидела, как Келлер подвинулся, и улыбнулась. – Спасибо, что показал мне это место, - сказала она и подняла высоко над головой зажигалку.

3


СКАЧАТЬ КНИГУ: Озон, ЛитРес


| Рубрики: Главы | Обсудить

Отель "Голубой горизонт". Глава 1

Отель

Часть первая

Озеро Гурон. Штат Мичиган. Отель «Голубой горизонт». 23 августа 2002 года. 18 часов 29 минут.

Именно тогда Кэсиди Клири совершила свое первое убийство. Убийство в штате Мичиган. До этого было еще одно. В Аризоне. Но даже после того, как все будет закончено, никто не сможет доказать этого. Убийство Гэйба Рэйнолдса, совершенное в Аризоне останется не раскрытым. Но здесь, в Мичигане, все будет предельно ясно. Ясно для сторонних наблюдателей. Для тех же, кто переживет эту ночь, случившееся навсегда останется самой большой тайной в их жизни. Самой ужасной.

Анита Сото. Она родилась в Южной Калифорнии и, возможно, никогда не оказалась бы в Соединенных Штатах, если бы не ее сестра Оделис Сото. Оделии было тридцать два года. Дочь осталась у родителей в Мексике. Гражданство Соединенных Штатов она получила три года назад. Мужчина, привезший ее в Мичиган, давно забылся, но работа в отеле «Голубой горизонт», на которую он помог ей устроиться, осталась. «Тихая спокойная работа», так думала Оделис, надеясь, что сможет помочь перебраться из Мексики в Мичиган и своей младшей сестре. Так Анита Сото оказалась в отеле «Голубой горизонт». Сезон был неудачным и многие коттеджи пустовали. В один из таких коттеджей Оделис поселила свою младшую сестру. «Никто ничего не узнает», - думала она. Женщина из Аризоны по имени Кэсиди Клири сняла весь отель на неделю, но Оделис верила, что вечеринка, которую решила устроить Кэсиди, продлится лишь день-два, и многие коттеджи так и останутся пустыми. Так Анита скажет потом.

Хэйген Моска. Писатель. Последующие за трагедией несколько лет он посвятит тому, чтобы написать об этом книгу, но не продвинется в этой затее дальше черновиков. В одном из интервью он скажет, что случившееся в ночь с 23 на 24 августа представляется ему смазанным, словно сон.

- Все темное и нереальное, словно сама тьма окружила отель «Голубой горизонт» и пробралась в наши головы, - скажет Моска в камеру.

Журналист Ивет Кларксон, которая будет проводить независимое расследование спустя месяц после трагедии, обойдет личность Моски стороной. В ее фильме и последующей книге он будет выглядеть случайной жертвой. Даже не жертвой – просто случайно выжившим, как и Анита Сото.

- Им просто повезло, - скажет она в заключении фильма.

На задний план титров будет помещена фотография Кэсиди Клири, где она больше напоминает психопата, сбежавшего из клиники, а вовсе не ту девушку, о которой тепло отзывались друзья и родители. Никто не знал, где Ивет Кларксон смогла достать эту фотографию. Лишь позднее, на суде, адвокаты, нанятые родителями Кэсиди, заставят ее признаться, что это был фотомонтаж, подделка, как и многое другое в ее книге. Факты, интервью - Ивет Кларксон исказит историю в угоду общественности. Она не сделает себе имя, но только за первые месяцы продаж книга принесет ей маленькое состояние. После никто уже не вспомнит ни Ивет Клаксон, ни ее книгу. Как не вспомнят и писателя по имени Хэйген Моска, который лучше других мог рассказать о том, что случилось в отеле «Голубой горизонт».

Кейси Бредерик. Капитан футбольной команды университета Массачусетс. Выпуск 1992 года. Лучший друг Гэйба Рэйнолдса в студенческие годы. Как и Гэйб Рэйнолдс во время учебы имел близкие отношения с Кэсиди Клири. Если открыть книгу Дэйвида Прайса «Глаза правды», вышедшую следом за книгой Ивет Кларксон, то окажется, что Кэсиди Клири в разные годы учебы имела интимную связь со всеми убитыми ею людьми. В отличие от Ивет Кларксон, его книга лишь кратко затрагивает случившееся в отеле «Голубой горизонт» и полностью концентрируется на детстве и юношестве Кэсиди Клири и ее друзьях. Эта книга получилась более честной, чем ее предшественница, но не вызвала и половины интереса, который был у книги Ивет Кларксон. Кстати, если верить собранной Прайсом информации, то Хэйген Моска – единственный из друзей Кэсиди Клири, не вступавший с ней в интимную связь.

Глэдис Мария Легуин. Близкая подруга Кэсиди Клири в студенческие годы. После трагедии в отеле «Голубой горизонт» больше двух месяцев считалась пропавшей без вести, пока один из местных рыбаков не выловил из озера ее тело.

Дэлвин Престон. Девушка из группы поддержки футбольной команды университета Массачусетс. Выпуск 1992 года. Единственная женщина, чья связь с Кэсиди Клири не ставится под вопрос ни в одной из книг о трагедии в отеле «Голубой горизонт». Ирма Харрис, с которой Дэлвин проживала в одной квартире, охотно предоставила фотографии и свидетельства нетрадиционной ориентации Дэлвин Престон, заявив, что они собирались пожениться и завести детей. Бенни Дювайн - автор эротических историй в мало бюджетных журналах, напишет об этом художественную книгу, назвав ее «Любовь за голубым горизонтом», где вскользь будет опоминаться трагедия в одноименном отеле.

Супруги Тэд и Линда Ферроуз - последние жертвы Кэсиди Клири. Они поженились за два месяца до трагедии. Линда была на седьмом месяце беременности. Если верить их друзьям, то именно Линда настояла на поездке, хотя приглашение получил только Тэд. Приглашение и билет на частный самолет до аэропорта Оскода-Уертсмит и дальше на такси до отеля. Подобное приглашение было у всех выпускников университета Массачусетс, которых Кэсиди Клири обвинила в своих неудачах. Она собрала их в отеле «Голубой горизонт» в один день на десятый год после их выпуска. Позже, психолог Кэсиди Клири, Даяна Ворт, скажет, что в трагедии есть доля ее вины, но уже спустя пару месяцев откажется от этих слов. В прессе появятся распечатки записей, которые она вела при встречах с Кэсиди Клири. Это будет стоить Даяне Ворт лицензии. «История одного безумия» - так назовут новую книгу о резне в «Голубом горизонте». Всего их выйдет более двух десятков, но, возможно, главная и самая достоверная так и останется не изданной - книга Хэйгена Моски.

***

Хэйген Моска. Приглашение в отель «Голубой горизонт» пришло в тот самый день, когда он получил очередной отказ от издателя. Лео Бомонд, с которым Моска некогда был в дружеских отношениях, лично написал пару строк.

- Новая книга действительно была дерьмом, - скажет он после в одном из интервью. - Не подумайте, что я не ценю работы Моски, но думаю, лучшие его работы были сделаны до тридцати. После он не написал уже ничего стоящего. Не думаю, что мы снова будем работать с ним.

- А если он напишет о Кэсиди Клири? - спросит его Ивет Кларксон.

- Ну, если о Кэсиди Клири... - Лео Бомонд улыбается. У него белоснежные мелкие зубы. Улыбка похожа на хищный оскал.

Позже, Ивет Кларксон будет не раз прокручивать эту видеозапись. Особенно улыбку и слова: «Ну, если о Кэсиди Клири...». Это был не один человек. Нет. Это были слова всех, кто покупал книги о трагедии в «Голубом горизонте». Когда Даяну Ворт - психолога Кэсиди Клири попросят проанализировать эту улыбку Лео Бомонда, она процитирует Достоевского: «В каждом несчастье ближнего есть нечто веселящее глаз».

- И все? - растерянно спросит ее ведущая.

- И все, - так же растерянно ответит Даяна Ворт.

К тому моменту у нее уже не будет лицензии психолога, но спустя два месяца она получит предложение из Бостона, вести в институте курс о городских легендах и природе поступков знаменитых психопатов. Этот же институт предложит Хэйгену Моске место приглашенного преподавателя на литературном факультете, но Моска откажется…

Теперь давайте вернемся к моменту, когда Моска получил письмо от Кэсиди Клири, и попытаемся детально восстановить тот день.

Была среда первой недели августа 2002 года. Пригород Балтимора. Родительский дом Моски. День жаркий. Заброшенный яблоневый сад продолжал плодоносить, но Моска давно перестал заботиться об этом. Когда наступало время собирать урожай, он просто приглашал соседей и знакомых и ждал, пока они не соберут все яблоки.

- Это была настоящая традиция, - скажет соседка Моски Элен Кейн. - Ее начали еще его родители. Хэйген уехал в Массачусетс, его отец был болен. Он не хотел, чтобы пропадал урожай, поэтому обзвонил всех своих знакомых и сказал, что яблоневый сад ждет их.

- Не думаю, что для Хэйгена эта традиция что-то значила, - скажет другой сосед. - Скорее всего, он делал это, потому что ему сказали, что так последние годы жизни делали его родители. Он не хотел обижать нас. Просто брал записную книжку отца и звонил всем его знакомым, когда урожай нужно было собрать. Жалко, что такой хороший сад умирает у этого молодого писателя. Лучше бы он продал дом и уехал в Лос-Анджелес... Или куда там уезжают знаменитости?

Ивет Кларксон, идя по горячим следам после трагедии, встретилась с почтальоном, который принес Хэйгену Моске письмо от Кэсиди Клири. Александр Хаусфилд не смог вспомнить имени Кэсиди Клири на одном из писем, доставленных Моске, но клялся, что помнит письмо от Лео Бомонда.

- Я запомнил это, потому что Моска помрачнел, вскрыв письмо от Бомонда. Я подумал, что у него кто-то умер, спросил его об этом. Он натянуто рассмеялся. Руки его тряслись. Я видел это, когда он закуривал. - Почтальон рассказывает о яблоневом саде Моски.

Ивет Кларксон, сочла его воспоминания верными, потому что он лично знал Моску и мог действительно запомнить все это.

- Моска пригласил меня в дом и предложил стакан холодного сока. День был жарким, я не отказался. Он выбросил письма в урну. Мне показалось, что он не заметил второе письмо, поэтому я сказал, что вместе с письмом от издателя он выбросил и письмо от женщины.

- Что за женщина? - спросил Моска.

- Не знаю, это же вам написали письмо, не мне.

- Ну да.

Моска приносит почтальону стакан сока, читает письмо от Кэсиди Клири. Почтальон вспоминает, что видел, как Моска улыбается.

- Что-то хорошее? - спрашивает он.

- Это девушка, с которой я учился, - говорит Моска. - Она хочет собрать своих друзей на десятилетие со дня нашего выпуска.

- Должно быть, это хорошо, - говорит почтальон. Моска пожимает плечами, но продолжает улыбаться.

Александр Хаусфилд, почтальон, клянется, что все было именно так. До трагедии остается три недели. Знает ли об этом Моска? Конечно, нет. Для него Кэсиди Клири всего лишь девушка, которая была хорошим другом. И дружбу эту не сможет опровергнуть никто. Ивет Кларксон опросит многих студентов из выпуска Моски, но все они в один голос заявят, что между Клири и Моской была только дружба. Это подтвердит и Дэйвид Прайс в своей книге «Глаза правды». Лишь Бенни Дювайн сделает в своей книге «Любовь за голубым горизонтом» Моску и Клири любовниками, но он признается после, что придумал это для того чтобы увеличить продажи. В опубликованных аудио записях сеансов Кэсиди Клири у Даяны Ворт, можно прочитать о том, что Кэсиди обвиняет Моску в том, что он никогда не пытался уложить ее постель, не предлагал встречаться, не проявлял интерес к ней, как к женщине.

- Ты думаешь, что если бы вы стали с ним встречаться, то это смогло что-то изменить? - спрашивает ее Ворт.

- Не знаю. - Слышно, как щелкает зажигалка. Ворт не разрешает Кэсиди курить на сеансах, поэтому Кэсиди просто щелкает зажигалкой. Снова и снова.

- Мне кажется, ты обвиняешь себя, что не сблизилась с Моской, - говорит Даяна Ворт.

- Я не знаю.

- Кейси Бредерик?

- Причем тут Кейси?

- Ты променяла его на Гэйба Рэйнолдса.

- Гэйб был неплох.

- Насколько близки вы были с ним?

- С Гэйбом?

- Ты хочешь поговорить о ком-то другом?

- Гэйб был умным. Не такой, конечно, умный, как Тэд Ферроуз, но умнее Кейси Бредерика.

- Ты поэтому рассталась с Кейси? Он был недостаточно умным для тебя?

- У него были свои достоинства. Он играл в футбол. У него было крепкое тело... Мне нравилось его тело. Нравилось ласкать его. Вы когда-нибудь спали с мускулистым мужчиной, у которого нет ни капли жира?

- Значит, тебе нравятся мускулистые мужчины?

- А кому они не нравятся?

- А как же Дэлвин Престон? - Ворт ждет, но ответа нет, лишь гул тишины на записи. - Ты говорила, что у вас с ней были близкие отношения.

- Это был эксперимент.

- И кто из вас был инициатором?

- Тэд Ферроуз.

- Он предложил вам какую-то игру?

- В каком-то роде.

- Но игра продолжилась.

- Да.

- Тебе нравилась Дэлвин?

- Мне нравилось, как от нее пахнет.

- А ей? Ты нравилась ей?

- Она не встречалась с мальчиками. Никогда. Понимаете?

- Она не скрывала, что увлечена женщинами?

- Нет.

- Ты знала об этом до того, как вступила с ней в интимную связь?

- Все знали.

- Поэтому Тэд Ферроуз хотел, чтобы вы сблизились?

- Он думал, что мне слабо.

- Так ты боялась показаться слабой?

- Я боялась, что если не сделаю это с Дэлвин, то такой возможности больше никогда не будет.

- Так ты хотела этой близости?

- Это был просто эксперимент.

- Но обвиняешь ты в этом Тэда Ферроуза.

- Если бы не он, то ничего этого не случилось бы.

- Тебе понравилось быть с Дэлвин Престон, но ты всегда боялась признаться в этом?

- Я этого не говорила.

- Но именно это чувствовала.

- Возможно.

- Другие женщины были в твоей жизни?

- Я не хочу об этом говорить.

- Потому что они отвергли тебя?

- Не они. Одна женщина. Глэдис Легуин.

- Глэдис отвергла тебя, не позволив тебе прикасаться к себе?

- Нет. Позволила. Отвергла после. Когда мы уже сделали это.

- Она оскорбила тебя?

- Сказала, что ей противно и не хочется вспоминать.

- А ей было противно?

- Я не знаю. Мне казалось, она хотела этого не меньше, чем я, просто стеснялась. Она всегда стеснялась. Даже с парнями.

- Но когда все закончилось, она сказала, что не хотела этого?

- Она просто сказала, что ей противно.

- Ты думаешь, что ей была противна ты сама?

- А вы думаете, нет?

- А другие женщины?

- Не было больше других.

- Потому что ты боялась, что они скажут то, что сказала Глэдис Легуин?

- Я не знаю. После Глэдис все это действительно стала казаться каким-то отвратительным и грязным.

- Близость с женщиной?

- Вообще секс.

- Потому что ты думала, что они все используют тебя?

- Я этого не говорила.

- Но Глэдис Легуин использовала тебя. Сначала ей было хорошо с тобой, а после, когда все закончилось, она сказала, что ей противно. Разве нет?

- Возможно.

- Значит, ты чувствуешь обиду.

- Думаете, мужчины, меня тоже использовали?

- Сколько их было у тебя после Глэдис?

- Три... Нет. Четыре.

- А сейчас никого?

- Видеть их не хочу.

- Потому что они используют тебя? Берут все, что им нужно, а потом отворачиваются, как Глэдис?

- Почему такое происходит? Что я делаю не так?

- Почему ты винишь себя?

- А кого мне винить? Их?

- Думаешь, с Хэйгеном Моской у тебя могло быть все иначе?

- Я не знаю. Он не дал мне шанса.

- Ты говорила, он писатель. Думаешь, писатели достаточно умны для тебя?

- Я никогда не думала, что он умен.

- Но он нравился тебе.

- Мы были друзьями.

- И тебя злило, что ты не можешь получить его?

- Думаете, если бы мы были с ним вместе, то что-то могло измениться?

- А как думаешь ты?

- Лучше быть женой писателя, чем третьесортным юристом.

- Так все дело в статусе? Ты думаешь, что с Моской твоя жизнь могла быть лучше, богаче?

- Почему бы и нет?

- Я думаю, что тебе нравится сама мысль об этом, но жить бы вы с ним не стали.

- Он бы тоже бросил меня? Воспользовался и бросил? Да?

- Ты сама сделала бы так, чтобы он бросил тебя.

- Сделала что? Сделала так, чтобы стать противной ему? Сделала так, чтобы он возненавидел меня?

- Ты сама ненавидишь себя.

- Неправда.

- Ты сама обвиняешь себя во всем. Сама противна себе.

- А кого мне еще обвинять?

- Поэтому ты хотела покончить с собой?

- Это была случайность.

- Ты закрылась в ванной и случайно перерезала себе вены?

- Я была зла.

- На себя?

- Все валится из рук. Даже работа. В институте мне всегда говорили, что меня ждет большое будущее. Всегда ставили в пример остальным. А что из меня вышло в итоге? Люди пользуются мной и выбрасывают, словно презерватив. Вы когда-нибудь чувствовали себя презервативом? Здесь, на своей чертовой работе? Вас когда-нибудь принуждали к сексу?

- Тебя принуждали к сексу на твоей работе?

- Не напрямую.

- Ты уступила?

- Нет.

- Тогда почему ты продолжаешь презирать себя? Презирай тех, кто пытался тебя принуждать, кто заставлял тебя чувствовать себя униженной.

- Боюсь, в этом случае придется презирать слишком многих.

- Лучше закрыться в ванной и перерезать себе вены?

- Нет.

- Тогда презирай. Презирай всех, кто остался в прошлом. Или же ты думаешь, что жизнь закончилась в год твоего выпуска из университета?

- Иногда становится так одиноко. Вы не понимаете. Это все не так просто. Мир сжимается, давит на меня. И я уже ничего не вижу в нем. Вокруг темнота. И никого нет. Даже меня.

- Ты чувствуешь свою жизнь бессмысленной?

- Я чувствую, как темнота окружает меня.

- А твои родители? Когда ты в последний раз говорила с ними?

- При чем тут мои родители?

- Ты думаешь, что разочаровала их?

- Им плевать. У них есть еще одна дочь.

- Они гордятся ей?

- Анабэль лучше меня.

- Это родители так говорят?

- Им не нужно ничего говорить. Я знаю, что так и есть. Пока я училась, была лучше, а сейчас нет. Давно уже нет.

- На сколько лет Анабэль младше тебя?

- На пять.

- Ты помнишь, как она родилась?

- Я не ревновала к ней родителей, если вы об этом.

- Но и не любила.

- Нет.

- Потому что родители уделяли ей больше внимания, чем тебе?

- Сомневаюсь, что родители вообще кому-то из нас уделяли внимание в то время. Они лишь строили на нас планы, говорили, какими мы должны стать. Даже отец.

- Так ты любила отца больше чем мать?

- Но никогда не хотела с ним переспать или родить ему ребенка.

- Причем тут это?

- Притом, что все психологи ищут у людей комплексы из детства.

- А ты считаешь, что у тебя нет комплексов?

- Не из детства.

- Но все еще хочешь оправдать надежды родителей.

- Анабэль оправдала их за нас обеих...

После, когда Даяна Ворт опубликует эти записи, десятки специалистов, составляющих психологический портрет Кэсиди Клири сойдутся на мысли, что это был поворотный момент в ее жизни. Ненависть и отвращение Кэсиди, направленные прежде на себя, на свой внутренний мир, будут обращены на мир внешний. На следующих встречах она обвинит в своих неудачах друзей, не ценивших ее, родителей, требовавших от нее слишком многого. Некоторые специалисты попытаются обвинить Даяну Ворт в некомпетентности, но до суда дела так и не дойдет. Даяна Ворт не заставляла Кэсиди Клири убивать людей. Она лишь хотела, чтобы ее пациент перестал ненавидеть себя и пытаться снова совершить суицид.

- Думаю, резать вены было глупостью, - скажет на последующих встречах Кэсиди Клири. - Все равно никто не поймет этого.

- Так ты делала это, желая что-то доказать обществу?

- Это была глупость.

- Значит ли это, что ты больше не чувствуешь, как мир сжимается вокруг тебя?

- Думаю, мир сжимается вокруг каждого из нас. Нужно лишь набраться смелости и перестать этого бояться.

- А темнота? Она еще пугает тебя по ночам?

- Темнота? - Кэсиди снова щелкает своей зажигалкой. - Темноты становится больше. Я пытаюсь смириться с ней, принять ее, но иногда мне начинает казаться, что она проникает в этот мир и днем. Условно, понимаете?

- Ты не видишь своего будущего? Не можешь представить его?

- Я ничего не вижу.

- Это нормально. Ты жила прошлым, жила во власти своих страхов. Теперь все изменилось. Ты адаптируешься. Ты найдешь свой свет в этом мире мрака и сомнений.

- Это просто преувеличение, да? Аллегория?

- А ты как думаешь?

- Я не знаю. - Щелчки зажигалки смолкают. - Три дня назад я убила свою кошку.

- Случайно?

- Нет. Была ночь. Суббота. Свет выключен. Этот город яркий по ночам, но за моим окном ничего не видно. Только соседний многоэтажный дом. Не помню, о чем я думала. Вокруг была ночь, тьма. Особенно тьма. Она оживала, окружала меня. Густая, липкая. В ней не было звуков. Не было запахов. Не было ничего. Словно эта тьма сжирала всю жизнь, весь мир. Мне стало страшно. Я не могла пошевелиться. Тьма навалилась на меня. Как будто я лежала в гробу, и кто-то бросал сверху сырую землю. Она падала на крышку моего гроба. Не было сил кричать, бороться. Я не могла даже дышать. И в этот момент моя кошка подошла ко мне. Она начала тереться о мои ноги. Я испугалась. Понимаете, я же лежала в гробу. И никого в гробу не могло быть кроме меня. Не думаю, что я понимала, что делаю. Это был просто страх. Мой собственный кот стал темнотой, которая подбирается ко мне. Я схватила его и начала душить. Темнота царапалась и кричала. Мои руки кровоточили, но я знала, что смогу победить темноту. Я видела, как мрак отступает. Чем сильнее я сжимала горло своего кота, тем светлее становилось вокруг меня. Я побеждала свои страхи, побеждала темноту... - Снова слышно, как Кэсиди Клири щелкает зажигалкой.

- Ты свернула своему коту шею?

- Если бы вы видели как светло стало в тот момент, когда это случилось.

- И что было, когда ты поняла, что убила не тьму, а своего кота?

- Не знаю. Главным было то, что стало светло. Тьма отступила. Мир снова стал живым, настоящим. Даже кровь, которая текла из моих расцарапанных котом рук. Все это только усиливало ощущение жизни. И никакой могилы. Никакой темноты...

***

Кейси Бредерик, Глэдис Легуин, Дэлвин Престон, Тэд Ферроуз, Хэйген Моска - все они получили приглашения в отель «Голубой горизонт» от Кэсиди Клири. Их дорога была оплачена. Осталось лишь воспользоваться частным самолетом и отправиться в Мичиган. Причем для Глэдис Легуин, которая всегда боялась авиапутешествий, было сделано исключение и оплачен билет на автобус и такси. Подобные затраты, в совокупности с желанием снять отель «Голубой горизонт» целиком, побудили Кэсиди Клири продать купленную родителями квартиру в Аризоне и перебраться в отель. За две недели до роковой даты она уволилась с работы. Среди опрошенных свидетелей есть много показаний из салонов, где Кэсиди приводила свои ногти в порядок, пользовалась солярием, покупала на заказ фирменную одежду.

- Если бы только я могла наладить свою жизнь, встретиться со старыми друзьями и показать, что ушла намного дальше, чем они, - сказала Кэсиди Клири на одной из встреч своему психологу Даяне Ворт.

- Ты еще продолжаешь обвинять себя в своих неудачах? - спросила Ворт.

- Нет. Я никого не хочу обвинять. Лишь встретиться и показать им, что у меня все хорошо.

- А как же темнота?

- Темнота?

- Ты говорила, что она окружает тебя, давит.

- С темнотой можно бороться.

- Убийство своего кота не выход.

- Я разве говорю о коте? - Кэсиди щелкает зажигалкой.

Изучая эти записи, можно услышать в голосе Кэсиди Клири угрозу. Особенно если знать, что именно в те дни был убит в Финиксе Гэйб Рэйнолдс. Его тело нашли в его машине на Восточной-Ван Бюрен стрит, недалеко от магазина «Блокбастер Експресс». Штаны его были спущены. На члене следы спермы и губной помады. Тело начало разлагаться. Его обнаружили лишь на пятый день после убийства. На теле насчитали сорок четыре колотых раны. Столько же ударов ножом нанесет Кэсиди Клири Глэдис Легуин, что заставит многих считать, что она убила Гэйба Рэйнолдса. И был еще его звонок своей жене, в котором он сказал, что встретил старого друга из института и пропустит ужин дома.

- Иногда жизнь становится очень странной, - скажет Кэсиди Клири своему психологу на последних встречах. - Ты встречаешь кого-то, говоришь с ним, возможно, даже занимаешься сексом. Думаешь, что все хорошо, что все налаживается, но в итоге понимаешь, что тобой снова воспользовались. Поимели тебя во всех смыслах. И вокруг снова тьма.

- Ты говоришь о чем-то конкретном? - спрашивает Даяна Ворт.

- Не знаю. - Щелкает зажигалка Кэсиди Клири. - Вам никогда не казалось, что люди светятся изнутри? В них есть свет, который разгоняет окружающую их тьму.

- Тебе кажется, что этого света нет в тебе?

- Мне кажется, что если выпустить из людей их свет, то он сможет надолго прогнать тьму вокруг меня.

- Как это было с твоим котом?

- Я не знаю.

- Ты говоришь, что хочешь убить человека?

- У них очень много света.

- Свет есть и в тебе.

- Нет. Они забрали у меня мой свет. Во мне только тьма. - Кэсиди Клири молчит. Слышно, как она начинает задыхаться. - Так темно!

- Кэсиди!

- Так темно, черт возьми!

- Кэсиди, успокойся.

- Не могу.

- Кэсиди!

- Пошла к черту! - Падает стул. Слышно, как хлопает входная дверь. Кэсиди Клири уходит.

***

Теперь вернемся в Балтимор, в дом Хэйгена Моски и попытаемся восстановить его дорогу в Мичиган. Трагедия в «Голубом горизонте» не забрала у него жизнь, поэтому можно спросить самого Моску о темных участках истории. По его словам, он не был уверен, поедет на эту встречу или нет. Творческий кризис сводил его с ума, мешал спокойно думать. Письмо Кэсиди Клири валялось на столе. Моска пытался начать новую книгу, полагая, что если придет вдохновение, то он будет работать, пока не закончит новеллу. Вдохновение не пришло. Моска ждал до последнего, но белые листы так и остались нетронутыми. Лишь появились головные боли и раздражение. Мыслей нет. Пустота. Нужно отвлечься. Но письмо Кэсиди Клири затерялось где-то среди сотен смятых листов, разбросанных по дому. Или же он выкинул его во время последней уборки? Моска пересчитал имевшуюся наличку - добираться до Мичигана на собственные средства не входило в его планы. Если бы Кэсиди Клири изначально предлагала ему приехать, не оплатив это маленькое путешествие, то он остался бы дома. Но решение уже было принято. Моска ехал в «Голубой горизонт», несмотря на то, что письмо и билеты от Кэсиди Клири так и не смог найти. Возможно, именно это обстоятельство спасло ему жизнь.

Он добирался в Мичиган на автобусах и попутках, словно вернулся в студенческие годы, когда на летние каникулы из штата Массачусетс отправился в Калифорнию. По его словам, он надеялся, что подобное путешествие сможет дать ему новые идеи. Он не взял с собой карту, не стал планировать маршрут. Отказался от мобильного телефона, оставив в кармане лишь бумажник, карандаш, да записную книжку, в которой сделает лишь одну запись в Мичигане в городе игрушечных паровозов. Позже, наблюдая за маршрутом Кэсиди Клири, журналист Ивет Кларксон сделает интересное наблюдение - окажется, что Клири и Моска посетили один и тот же город и даже один и тот же аттракцион.

«Черный тоннель проглатывает игрушечный состав, с игрушечными людьми и ничего не остается кроме темноты», - напишет в своей записной книжке Хэйген Моска. Возможно, Кэсиди Клири стояла днем ранее на том же самом месте и думала так же. Возможно, тьма уже была в ней. Густая, ненасытная тьма, которая просит все больше и больше света человеческих жизней. Дэйвид Прайс в «Глазах правды» предположит именно это. Согласно его теории следом за своим котом Кэсиди Клири убила Гэйба Рэйнолдса, потому что тьма к тому времени уже подступала к ней со всех сторон, и только свет чужих жизней мог позволить ей прогнать эту тьму. Она ехала в отель «Голубой горизонт» уже зная, что заберет жизни своих друзей. Безумие было в ней. И этот крохотный городок с аттракционом игрушечных паровозов был лишь ступенью. Особенно момент, описанный Моской - вход игрушечного состава в черный тоннель. Если Моска заметил это, почувствовал темноту, то психически нездоровая личность, как Клири, просто была обязана обратить на это внимание. К разочарованию Дэйвида Прайса, управляющий, который смог вспомнить Моску и Кэсиди, посетивших его аттракцион, не смог ничего сказать о том, какие чувства у них вызвал вид игрушечных паровозов. Он лишь снова и снова говорил, что людей успокаивает это зрелище, что многие из его знакомых приходят сюда после трудного рабочего дня.

Однако Авери Шилд в книге «Кэсиди Клири. Факты и вымысел» разбил многие теории Дэйвида Прайса вдребезги. Да и не только Прайса. Под его молот попали почти все биографы и журналисты, писавшие о Кэсиди Клири. Особенной критике им подвергалась та часть, где утверждалась причастность Клири к убийству Гэйба Рэйнолдса. Большинство этих теорий были выдвинуты на основании опубликованных Даяной Ворт записей сеансов с Кэсиди.

«Сначала она убила своего кота, затем проделала то же самое с другом детства Гэйбом Рэйнолдсом, - говорил Прайс в «Глазах правды». - Разве не об этом она заявляет почти в открытую во время своих последних встреч с психоаналитиком? - Далее Прайс обвиняет Даяну Ворт в некомпетентности. - Нужно было насторожиться после того, как Кэсиди Клири убила своего питомца, а не пускать ситуацию на самотек».

Даяна Ворт так и не высказалась в свое оправдание. Лишь однажды под давлением прессы сказала, что не считает себя виноватой. Позже в ее защиту выступит в своей книге Авери Шилд. Согласно его опросам, охватывавшим не только друзей Кэсиди Клири, но и просто соседей, прежде заявлявших, что не могут ничего сказать о ней, выяснится, что в действительности у нее не было ни кота, ни другого домашнего питомца.

«Выходит, что убийство своего кота она просто придумала, - скажет в книге Авери Шилд. - Если, конечно, она не убила случайную кошку, попавшуюся ей на улице, во что верится с трудом». Последнее будет звучать, как неудачная шутка, которыми просто пестрит книга «Кэсиди Клири. Правда и вымысел».

***

Добравшись до берега залива Сагино, куда должен был доставить его оплаченный Кэсиди Клири самолет, Хэйген Моска на попутках отправился в город Оскода.

- Был поздний вечер. Машины проезжали мимо. Я знал, что опаздываю, поэтому никуда не спешил, - скажет он после. - Мне нравилось, что где-то здесь, совсем рядом, находится заповедник Гурон, к тому же дорога шла вдоль берега...

Его подвезут до Оскоды лишь два часа спустя. К моменту, когда он окажется в городе, будет далеко за полночь.

- Водитель был странным, - скажет Моска. - Мы почти не разговаривали. Он напоминал мне разгневанного деда моей первой девушки, который, застав нас в ее комнате, снял со стены старое ружье и выстрелил мне в грудь. Тогда мне повезло, что ружье было старым и дало осечку, сейчас я боялся, что ситуация повторится. Воображение как-то разыгралось. Ночь, озера, пустынная дорога. Я знал, что где-то там есть отель и старые друзья, но все это представлялось далеким и призрачным. Недосягаемым. К тому же у меня всегда было богатое воображение. И еще этот старик-водитель, смотревший на меня глазами безумца... - Моска улыбается, но в глазах ничего нет кроме растерянности. - Наверное, нас всех немного свело с ума то странное место. Не знаю, почему Кэсиди выбрала его, но иногда мне начинает казаться, что она сделала это не случайно. Там словно... Словно ночь действительно была более темной, более тихой, позволяя почувствовать и услышать другой мир…

Старик высадил его в центре города. Улицы были темны. Прохожих нет. Более часа Моска бродил по чужим, незнакомым улицам. Группа подростков, которых он встретил, отправили его прочь от берега к аэропорту. Работник на заправочной станции, открытой круглые сутки, долго смеялся над доверчивостью Моски, затем продал за двойную цену карту города. Моска купил пачку легкого «Мальборо» и взял из автомата стакан кофе со сливками.

- Я сразу понял, что это либо писатель, либо психопат, - скажет после работник заправочной станции Барт Хески. - Мужчина его лет и без машины. Взгляд настороженный, в кармане записная книжка, изгрызенный карандаш… Когда-то я жил по соседству с женщиной, которая всегда что-то записывала. Так вот она точно была ненормальная. Но Моска был не особенно похож на ту женщину. Она разговаривала с людьми и никогда не смотрела им в глаза, а он смотрел. И голос у него был твердый, решительный. Правда было небольшое раздражение. Я так и не смог понять, то ли это я ему не понравился, то ли он просто устал от дальней дороги. Хотя в тот момент я не поверил в его историю о встрече выпускников в отеле «Голубой горизонт». Подумайте сами, кто станет тратиться, чтобы снять целый отель для какой-то встречи? Это же столько денег...

***

Отель «Голубой горизонт». Подъездная дорога тянется вдоль берега. Прямая, черная. Белый забор не выше колена. Невысокие коттеджи. Если пройти мимо них, то впереди будет пляж озера Гурон. Цены приемлемые. Разрешено останавливаться с домашними питомцами. В коттеджах имеются микроволновые печи, плиты для приготовления пищи, минимальный набор посуды. Несмотря на глубокую ночь в некоторых окнах горит свет...

Испуганная, заплаканная девушка. Ее длинные, густые волосы, кажущиеся в темноте абсолютно черными, распущены. Глаза большие. Она смотрит на Моску снизу вверх. Страх и надежда борются в ней какое-то время, затем она начинает говорить. В голосе испанский акцент. Она говорит быстро, путается в словах, оборотах речи. Моска почти ничего не понимает. В темноте эта девушка кажется ему ребенком. Она едва достает ему до плеча. Тело у нее худое. Даже в темноте видно, что она дрожит.

- Подожди, я позову кого-нибудь, - говорит он. Девушка смолкает, смотрит испуганно на окна коттеджей, в которых горит свет.

- Нет. Не надо никого звать. Пожалуйста, - говорит она.

Ее зовут Анита Сото. Безумие этой ночи коснулось ее, проникло в мозг, поселилось за черными глазами. Для нее трагедия началась за три часа до встречи с Моской. Началась чем-то призрачным, нереальным. Душевая кабинка на пляже. Скрежет труб в ночной тишине, ржавая вода из кранов. Крайний от дороги коттедж, где поселила ее сестра, Оделис Сото, решив, что Кэсиди Клири не воспользуется им. Анита Сото растирает полотенцем тело. Запах ржавчины цепляется к ее коже. Ржавая вода капает с волос. Страха нет, только его тень, только его слабый, едва уловимый запах. Ветер со стороны города качает деревья. Их ветви скребутся в окно. После скрежета труб в душевой кабинке, после ржавой воды из кранов воображение уже не может не реагировать на эти случайные раздражители. Оживают тени. Кажется, что кто-то смотрит в окно, кто-то скребется, пытаясь пробраться в коттедж. Выключить свет, затаиться. Теперь подойти к окну, убедить себя, что там никого нет. Всего лишь ветер и ветви деревьев. Но страх уже пробрался в сознание. Темнота окружает, сдавливает, наваливается на плечи, словно насильник, которому не нужно твое тело, но который возьмет все, что сможет, от твоего разума. И свет включить уже недостаточно. За окнами ночь, тишина.

Анита одевается, выходит на улицу. До коттеджа управляющего, где живет ее сестра не больше дух десятков шагов. Так несущественно близко в дневном свете, но сейчас, когда ожила ночь, когда вокруг мир шорохов и теней это расстояние кажется неприлично огромным. Сердце начинает сильнее биться в груди. Ноги немеют. Нет, Анита никогда не была достаточно смелой, чтобы выработать иммунитет к своему разыгравшемуся воображению. Ноги становятся непослушными, наливаются свинцом. Один шаг, другой. Черная птица пролетает над головой. Мир сжимается до размеров дороги между коттеджами. Время замирает. Прошлого нет. Будущего нет. Лишь липкое, пугающее настоящее. Анита оборачивается. Птица улетает прочь. В тишине слышно, как хлопают ее крылья. Заставить себя идти. Крыльцо коттеджа управляющего. Свет не горит. Постучать в дверь. Позвать сестру. Без ответа. Лишь оживает ночь в своем потустороннем мире. Тени скользят по внутреннему дворику.

- Кто здесь? - Анита оборачивается.

Тени прячутся. Сердце бьется сильнее. Снова постучать, попробовать открыть дверь. Не заперто. Анита заглядывает в коттедж.

- Оделис? Оделис, ты спишь? - Тишина. Лишь шорохи в темноте за спиной. Нащупать на стене выключатель. Щелчок, но свет не включается. Вокруг ночь, мрак. Пара робких шагов вперед. - Оделис? - Анита подходит к кровати. Окна не зашторены. Небо звездное, но ночь за стенами коттеджа слишком темна. Еще раз позвать сестру, но ответ уже ясен - кровать пуста. Коттедж пуст.

***

Кейси Бредерик. Он приехал в отель «Голубой горизонт» раньше других приглашенных Кэсиди Клири. С собой он привез большой чемодан с вещами. Чемодан, с которым мог бы поспорить чемодан отправившейся в путешествие женщины. Еще у него была тонкая из легких сплавов трость. Он хромал на левую ногу. Минувший сезон в «Национальной футбольной лиге» не принес ничего кроме травм. Коленный сустав заменили, но врачи сказали, что с игрой нужно завязывать. Бредерик послал их к черту. Послал к черту всех, решив восстанавливаться после травмы самостоятельно. Он планировал вернуться к новому сезону. Его друзья скажут, что вначале все выглядело действительно так, будто ему это удастся, но потом появились боли, и Бредерику пришлось снизить нагрузки. На момент его приезда в отель «Голубой горизонт» о том, чтобы вернуться в игру к началу нового сезона, не могло быть и речи.

- Лучше бы я играл в бейсбол, - отшучивался он, однако выглядел подавленным и погруженным в депрессию.

Письмо от Кэсиди Клири было той чертой, которую он подвел под своими надеждами восстановиться к новому сезону. Нет, придется ждать еще год. Решение далось ему не просто. Вернее, не решение. Его врачи и его друзья давно знали, что Бредерик пропустит новый сезон. Оставалось лишь ему самому признать это. Обезболивающие, которые он принимал, и алкоголь помогли ему забыться на пару недель. Он никого не хотел видеть, ни с кем не хотел разговаривать. Впоследствии его друзья с удивлением признаются, что никогда бы не подумали, что он сможет вспомнить в этом пьяном бреду о приглашении Кэсиди Клири. Но Бредерик вспомнил. Билеты, которые прислала ему Клири, он давно потерял, но материальные затраты не заботили его. Он прибыл в аэропорт города Оскода, взял такси. Таксист, подвозивший его, вспомнил, что всю дорогу Бредерик жаловался на ужасное похмелье и защитника Хэмпа Люсьена, нанесшего ему травму. Таксист высадил его возле отеля, помог достать из багажника чемодан, предложил отнести вещи в коттедж, но Бредерик отказался.

- Кажется, я приехал слишком рано, черт возьми, - сказал он и хромая направился в коттедж управляющего.

Таксист по имени Гарри Гутье видел, как Бредерику открыла дверь Оделис Сото. Он не знал ее, но уверенно опознал по фотографии. Что было дальше восстановить крайне сложно. Показания свидетелей теряются. Есть лишь невнятный рассказ Аниты Сото, которая видела во дворе отеля Бредерика и Кэсиди Клири. Подойти к окну Аниту побудили радостные крики Клири. Увидев Бредерика, она бросилась ему на шею. Бредерик едва удержался на ногах. Анита слышала, как он жалуется на боль в колене, на травму. Его лицо казалось ей знакомым. Она не знала точно, видела его в городе или же где-то еще. Лишь после, ей удалось вспомнить, что она видела лицо Бредерика в одном из журналов о спорте, которые читал Фермин Гузман - мужчина ее сестры. Анита жила в его доме, когда только приехала в Оскоду. Потом Оделис предложила ей поселиться в одном из коттеджей.

- Все равно сезон не удался. Посетителей почти нет, - сказала Оделис. Анита согласилась. В отеле она прожила всего три дня, последний из которых едва не стал для нее роковым.

- Кэсиди Клири выглядела такой живой, такой счастливой, когда встретилась с Бредериком, - вспомнит впоследствии Анита Сото. - Она говорила так много и так оживленно, что я не смогла разобрать почти ни одного слова. Затем они уйдут в ее коттедж.

Еще раз Анита Сото увидит Кейси Бредерика, когда он и Кэсиди Клири пойдут на пляж.

- Не знаю, почему я осмелилась выйти из своего коттеджа - ведь я жила там незаконно, - скажет Анита Сото. - Но Бредерик был таким... таким... Никогда прежде я еще не видела такого идеального тела.

Анита выбралась из своего коттеджа через окно в ванной, находившееся с другой стороны отеля, надеясь, что никто не заметит ее. Где-то далеко, на пляже соседнего отеля, играли дети. Она слышала их смех. Слышала как лает собака. Клири и Бредерик сидели у кромки воды. Анита видела, как Клири заигрывает с ним, снова и снова обнимает его, гладит его плечи. На Клири был надет светло-зеленый купальник, который едва скрывал ее тело.

- Вы думаете, она была красивой женщиной? - спросит Аниту Сото на допросе после трагедии детектив Стивен Мейсмер.

- Мне кажется, самым красивым в ней была улыбка, - скажет Анита Сото. - Никогда бы не сказала, что человек, который улыбается так искренне, может убить, причинить боль.

- А Кейси Бредерик. Как он вел себя?

- Мне кажется, он был подавлен.

- Он не улыбался, не реагировал на шутки Кэсиди Клири?

- Не особенно.

- Вы помните, о чем они разговаривали?

- Кажется, вспоминали годы учебы.

- Кажется?

- Клири говорила всегда быстро, сбивчиво.

- А Бредерик?

- Он жаловался на свои травмы. Жаловался на женщину, с которой развелся.

- Значит, его голос вы слышали отчетливо?

- Его голос был таким же идеальным, как и его тело.

- Понятно. Было что-то еще? Клири не говорила ему о своих проблемах?

- Нет. Наоборот. Смеясь, она рассказывала ему о своих детях и своем муже.

- О детях и муже? Вы уверены, что не ослышались?

- Уверена.

- Но Кэсиди Клири никогда не была замужем, и у нее никогда не было детей.

- Я не знаю. Может быть, она врала?

- Может быть.

- Женщины иногда так делают. Моя сестра, например, когда встречалась с бывшими друзьями, всегда говорила, что у нее все хорошо. - Здесь запись показаний прерывается. Анита Сото плачет, вспоминая сестру, просит принести ей стакан воды.

- Бредерик и Клири видели вас? Знали, что вы наблюдаете за ними? - спросит ее детектив Стивен Мейсмер четверть часа спустя.

- День был солнечным. Я искупалась и лежала на берегу, притворяясь, что загораю.

- Кэсиди Клири снимала отель целиком. Она не сказала вам об этом, не попросила уйти?

- Нет. Она просто спросила, что я там делаю, узнала, что я пришла к сестре и больше не обращала на меня внимания.

- А Бредерик?

- Лишь несколько раз посмотрел на меня.

- Звучит так, словно он был увлечен Кэсиди Клири.

- Она так много говорила и с таким жаром, что ею увлекся бы любой мужчина.

Анита Сото провела на пляже около часа, затем отправилась к сестре. Она не видела, как купаются Бредерик и Клири. Вместе с сестрой Анита Сото пообедала. В своих воспоминаниях она уверено заявляет, что видела, как Кэсиди Клири и Кейси Бредерик вместе заходят в ближний к озеру коттедж.

- Из этого коттеджа Кэсиди Клири выйдет одна, - скажет Анита Сото.

Тело Кейси Бредерика найдут на следующий день. Он будет лежать на кровати. Его одежда разбросана на полу. В руках нераспечатанный презерватив. Кэсиди Клири привяжет его руки к спинкам кровати и только после этого воткнет ему в горло нож. Журналист Поль Валери сделает фотографию, попавшую позже во все газеты - мертвец, меж пальцев которого зажат презерватив. Полиция так и не сможет внятно объяснить, как журналист смог попасть на место преступления, но Поль Валери прозрачно намекнет, что за определенную плату в этом мире можно попасть куда угодно.

***

Кровь Оделис Сото. Анита Сото увидит ее, когда выйдет из домика управляющего, не обнаружив сестру там. Восстанавливая детали трагедии, Ивет Кларксон предположит, что Кэсиди Клири убила Оделис Сото после того, как Оделис обнаружила тело Кейси Бредерика. В коттедже Бредерика не будет постельного белья, поэтому увидев, что он заселился в крайний коттедж, Оделис решила дождаться, когда уйдет Клири и понесла чистое постельное белье новому постояльцу. В пользу этой теории говорит тот факт, что в коттедже Бредерика действительно не было обнаружено постельного белья. А в коттедже управляющего была найдена чистая стопка простыней. Само тело Оделис Сото нашли за домом управляющего. Ивет Кларксон объясняет это тем, что после того, как Оделис обнаружила труп Бредерика, она вернулась в свой коттедж, собираясь вызвать полицию - звонок в службу спасения действительно был зарегистрирован с телефона отеля. Но Кэсиди Клири остановила Оделис Сото прежде, чем Оделис удалось сообщить о случившемся. Клири ударила ее два раза ножом в спину. Криминалисты подтвердят, что раны на теле Оделис Сото и раны на теле Бредерика были нанесены одним и тем же предметом.

Далее, по теории Ивет Кларксон, Оделис Сото выбралась из коттеджа и попыталась позвать на помощь. Кэсиди Клири нанесет Оделис еще восемь ударов и после этого избавится от тела, спрятав его за коттеджем управляющего. Дэйвид Прайс в своей книге скажет, что уже в тот момент Кэсиди Клири не заботилась о своем алиби. Ей нужно было лишь выиграть время, поддержать свою иллюзию, пока она не сможет забрать жизни остальных друзей. Именно так Дэйвид Прайс объяснит ложные заявления Кэсиди Клири, касательно безумия опоздавшего Хэйгена Моски. Ей нужен будет человек, который снимет с нее подозрения на одну ночь. Большего она не желала.

Итак, не найдя Оделис Сото в коттедже управляющего, Анита Сото выходит на улицу. Ночь. Страх. Кровь ее сестры, оставшуюся на ступенях, Кэсиди Клири стерла, но кровь осталась на поручнях.

- Я не сразу поняла, что это кровь, - говорит на допросе Стивену Мейсмеру Анита Сото. - Просто что-то липкое и холодное.

Но как только она понимает, что на руках кровь, страх усиливается. Прятаться больше не имеет смысла.

- Я знала, что случилось что-то плохое. Верила в это, - скажет Анита Сото детективу Мейсмеру. - Назад в коттедж управляющего возвращаться было страшно, там не было света, и я не знала, что мне там делать. Звонить в полицию? Но если ничего страшного не случилось? Оделис могла просто порезаться. Или же это ее парень подрался с кем-то и пришел сюда...

Анита Сото пересекла двор и постучалась в дверь коттеджа Кэсиди Клири.

***

Ложь Кэсиди Клири.

Глэдис Мария Легуин, Кейси Бредерик, Тэд и Линда Ферроуз, Дэлвин Престон - ближе к полуночи все они собираются в отеле «Голубой горизонт». Не хватает лишь Хэйгена Моски. Кейси Бредерик мертв уже несколько часов, но Кэсиди Клири извиняется перед друзьями, объясняя его отсутствие тем, что он слишком пьян и принял много болеутоляющих таблеток. Она выстраивает факты и вымысел так, что Кейси Бредерик выглядит в глазах друзей не спортсменом, переживающим кризис из-за травмы, а беспробудным пьяницей и наркоманом. Подобный удел ждет и Хэйгена Моску, когда Анита Сото, не найдя сестру, постучится в соседний коттедж.

- Я была напугана. Просила этих людей помочь мне найти сестру, - скажет после Анита Сото детективу Стивену Мейсмеру.

- Как вела себя Кэсиди Клири?

- Она просила меня успокоиться, пыталась свести все в шутку.

- А кровь? Вы показали ей кровь у коттеджа управляющего?

- Кровь была у меня на руках. Клири сказала, что пойдет проверить, что случилось.

- Она пошла одна?

- С ней хотел пойти мужчина, который там был.

- Тэд Ферроуз? - Детектив показывает фотографию.

- Да, - говорит Анита Сото. - Но Кэсиди лишь рассмеялась.

- Ее долго не было?

- Минут десять.

- Она нашла кровь?

- Нет. Сказала, что там ничего нет. Я не поверила, стала просить Тэда Ферроуза сходить вместе со мной.

- Вам показалось, что Кэсиди Клири врет?

- Нет. Я подумала, что она просто не смогла найти кровь.

- Тэд Ферроуз согласился пойти с вами?

- Да.

- Вы нашли кровь?

- Нет.

- Как вы думаете, почему?

- Я не знаю. Кэсиди Клири сказала, что у меня просто разыгралось воображение. Что я могла сама где-то порезаться. Что моя сестра могла уйти в город к мужчине. Она спросила меня, встречается ли с кем-нибудь моя сестра.

- Вы рассказали ей о Фермине Гузмане?

- Да.

- Что сказала Клири?

- Сказала, что мне нужно успокоиться. Сказала, что моя сестра уже нарушила правила, позволив мне остаться на ночь в свободном коттедже. Сказала, что если я не хочу, чтобы ее уволили, то должна успокоиться и ждать утра. Утром все образуется.

- Что было потом?

- Жена Тэда Ферроуза предложила мне остаться с ними.

- Почему?

- Мне больше некуда было идти.

- Как отреагировала на это Кэсиди Клири?

- Сказала, что молодая кровь им не помешает.

- Это дословные ее слова?

- Да.

- Вы помните, о чем они говорили после?

- О писателе.

- О Хэйгене Моске?

- Да. Глэдис Легуин сказала, что читала его книги и пожалела, что не сможет с ним встретиться. Клири рассмеялась и сказала, что Моска не приехал, потому что снова попал в сумасшедший дом.

- Хэйген Моска никогда не лечился в психиатрических клиниках.

- Я не знаю. Клири говорила, что это особенная больница. Говорила, что там лечат только творческих личностей, знаменитостей. Ну, знаете, как это бывает - алкоголь, наркотики, шизофрения, депрессия...

- Вы верите в историю Клири?

- Она говорила весьма убедительно...

После в своей книге «Глаза правды» Дэйвид Прайс попытается восстановить в деталях ложь Кэсиди Клири. Ложь, в которую поверят все. Поверит даже Хэйген Моска, когда наконец-то доберется до отеля «Голубой горизонт». Дэйвид Прайс назовет это психологией масс, но в каждом его слове будет виден оттенок мистики и сверхъестественного. Словно само безумие, обретя силу, проникло в разум собравшихся в отеле людей. Странно, но эту историю не станет опровергать Авери Шилд, который в своей книге «Кэсиди Клири. Правда и вымысел», поставит с ног на голову все факты трагедии. Для него эта часть книги Дэйвида Прайса будет выглядеть на удивление естественно. Вместо опровержения он дополнит эту стоящую под вопросом часть, восстановив в деталях смерть Глэдис Легуин. В его рассказе Кэсиди Клири выглядит злым гением, играющим с сознанием своих друзей, как гениальный иллюзионист играет с собравшейся публикой. Темнота, о которой она рассказывала Даяне Ворт, заполняет ее сознание, проникает в головы друзей. Почему все поверили в безумие Хэйгена Моски? Даже Глэдис Легуин, читавшая его книги, не усомнилась в словах Кэсиди Клири, превративших Моску из третьесортного писателя в таланта мировой величины, у которого появились серьезные проблемы с психикой?

В «Глазах правды» Дэйвид Прайс детально разберет жизнь каждого из друзей Кэсиди Клири. Жизнь, которая на проверку окажется ничуть не лучше жизни самой Кэсиди. Прайс выдвинет теорию, что где-то в глубине сознания, безумие Клири находилось в каждом из ее друзей. Все они пережили череду взлетов и падений. Авери Шилд в «Кэсиди Клири. Правда и вымысел» вспомнит фразу Ф. Достоевского о том, что в каждом несчастье ближнего есть нечто веселящее глаз. На этом он и построит свою теорию, где каждый, из собравшихся в отеле «Голубой горизонт», будет жаждать найти того, чья судьба смогла бы повеселить, помочь подняться над собственной суетой и бренностью, как птица феникс восстает из пепла. Именно этим, по мнению Авери Шилда, будет обусловлен интерес Глэдис Легуин к Кейси Бредерику. Согласно воспоминаниям Аниты Сото, Глэдис Легуин сама попросит Кэсиди Клири отвести ее в коттедж бывшего друга и нынешней заходящей звезды футбола.

- Она скажет, что ей охота посмотреть на него, пусть он и слишком пьян, чтобы узнать ее, - вспомнит Анита Сото.

Этот визит станет для Глэдис Легуин последним. Кэсиди Клири убьет ее, нанеся сорок четыре колотых раны. Ее кровь найдут рядом с телом Кейси Бредерика и на береговой линии пляжа, но сама она еще долго будет считаться пропавшей, пока рыбаки не выловят ее тело из холодных вод озера Гурон. Кэсиди Клири вернется к друзьям одна и скажет, что Глэдис решила остаться с Бредериком.

- Дэлвин Престон отпустит по этому поводу пару весьма грубых шуток, - скажет детективу Стивену Мейсмеру Анита Сото.

- Она всегда хотела переспать со знаменитостью, - прибавит, по словам Аниты Сото, к словам Дэлвин Престон свою едкую ремарку Тэд Ферроуз.

- Причем пол знаменитости не имеет особого значения, - скажет Кэсиди Клири.

- Не думала, что Глэдис интересуют девочки, - скажет Дэлвин Престон.

- Не интересуют, но только после того, как они удовлетворят ее, - скажет Кэсиди Клири.

- Ох! - скажет Дэлвин Престон.

- А я и не знал, что у вас с Глэдис что-то было, - скажет Тэд Ферроуз Кэсиди Клири.

- Кажется, я что-то упустила, - скажет его жена Линда.

- Тэд не рассказывал тебе о нашей тесной студенческой дружбе? - спросит ее Дэлвин Престон.

- Он говорил только, что ты лесбиянка.

- Ах! И что ты думаешь об этом?

- Я думаю, что это отвратительно.

***

Хэйген Моска встретит Аниту Сото в тот самый момент, когда она покинув коттедж Кэсиди Клири, пойдет проверить не вернулась ли ее сестра.

- Оделис рассказывала мне, что иногда она ходит ночью купаться, - скажет на допросе Анита Сото. - Поэтому я решила поискать ее на пляже.

- Вы видели кровь на пляже? - спросит детектив Стивен Мейсмер.

- Нет, но я могла поклясться, что сам воздух пахнет смертью.

Страх заставит Аниту Сото вернуться назад. Возле крайнего к пляжу коттеджа, который занимал Кейси Бредерик, она остановится. На допросе она так и не сможет объяснить, что заставило ее подойти к коттеджу и заглянуть в окно. Бенни Дювайн в своем рассказе «Любовь за голубым горизонтом» объяснит этот поступок вожделением и сексуальным напряжением, которые вызовет у Аниты Сото спортивное тело Кейси Бредерика, увиденное днем. Но позже в «Кэсиди Клири. Правда и вымысел» Авери Шилд назовет это не более чем фантазией писателя порнографической прозы.

- Не знаю почему, ведь там было темно, но когда я увидела Кейси Бредерика, привязанного к кровати, то сразу поняла, что он мертв, - скажет на допросе Анита Сото.

Спустя пять минут она встретит Хэйгена Моску. Напуганная и сбитая с толку.

- Я не знала, что это Моска, - скажет детективу Анита Сото. - Думала, что это один из служащих отеля, хотела ему все объяснить, почувствовала себя полной дурой. Особенно когда он предложил позвать кого-нибудь на помощь. Понимаете, когда ты одна, то все вокруг кажется враждебным, мистическим, а когда рядом кто-то есть, то страхи как бы отступают.

- Но тем не менее ты убежала от Моски, - напоминает ей детектив Стивен Мейсмер.

- Он спросил меня о своих друзьях, назвал свое имя и во мне все похолодело.

- Ты верила, что он был душевно больным?

- В тот момент я верила, что он сбежал из клиники, где лечился, убил того спортсмена, убил мою сестру, убьет или уже убил своих друзей и собирается убить меня.

Анита Сото спрячется в одной из душевых кабинок на пляже и ее найдут лишь на следующий день ближе к полудню.

***

Даже если допустить, что Дэйвид Прайс и Авери Шилд объяснили, почему все поверили в безумие Моски, то как объяснить, что в свое безумие поверил он сам?

- Не знаю, как это случилось, - скажет он на перекрестном допросе детективу Ирме Блуноут.

Он стоит один во дворе отеля «Голубой горизонт». Анита бежит к берегу озера Гурон. Тьма поглощает ее силуэт. В своем фильме и последующей книге Ивет Кларксон показывает Моску напуганным, растерянным. Он устал. Он хочет спать. Он ждал, что поездка из Балтимора в Оскоду принесет вдохновение, но вместо этого отыскал лишь странную девушку - Аниту Сото, которая убегает от него, как черт от ладана. Почему она испугалась его? Или же не его? Разве она не была напугана, когда он встретил ее? Моска оглядывается. Свет горит лишь в одном коттедже. Остальной отель спит. Или же пуст? Он не знает. Спросить о Кэсиди Клири, пригласившей его сюда, не у кого.

- В какой-то момент я подумал, что все это может оказаться розыгрышем. Шуткой. Что здесь нет никого из старых друзей, - скажет Хэйген Моска после Ирме Блуноут.

Он хочет уйти…

Мэтью Блауэр, сыгравший Моску в фильме Ивет Кларксон, выглядит усталым и напуганным. Журналист Алекс Фрай, который спросит после выхода фильма Хэйгена Моску о достоверности игры Мэтью Блауэра, напишет в своей статье, что Моска не видел этот фильм, а после того, как Фрай уговорил его посмотреть неудачную картину Ивет Кларксон, признался, что помнит в основном только ночь и не может оценивать игру актера.

- Возможно, страх и растерянность были, - уклончиво признается он. - Мне кажется, любой насторожился бы, если увидел в тот день Аниту Сото. Она была так напугана. Напугана, когда я только встретил ее, а после, узнав мое имя, испугалась еще больше.

Авери Шилд в «Кэсиди Клири. Правда и вымысел» скажет, что виной всему была ночь. Она сгущала тени, материализовала страхи.

- Когда я вошел в коттедж Кэсиди Клири, то все, кто там был, уставились на меня, как на призрака, - скажет на допросе Хэйген Моска.

- Все кроме Кэсиди Клири? - спросит его детектив Ирма Блуноут.

- Я думаю, да.

В книге Дэйвида Прайса Моска почему-то выглядит чопорным, зазнавшимся, вычурным до мозга костей неудачником, с радостью принявшим историю о своей славе, закрыв глаза на то, что рядом с его славой шло безумие. В «Кэсиди Клири. Правда и вымысел» Авери Шилд упрекнет своего коллегу по перу Прайса за подобное описание.

- История о моей славе и моем безумие вначале рассмешила меня, - скажет на допросе Хэйген Моска. - Но потом Кэсиди Клири начала говорить о моем творческом кризисе...

Моска слушает Кэсиди Клири и продолжает улыбаться. Слушают Тэд и Линда Ферроуз. Слушает Дэлвин Престон.

- Она назвала меня гением, талантом, - скажет Моска детективу Ирме Блуноут. - Мои книги, по ее мнению, вскоре должны были стать классикой, учебным пособием для начинающих. Я попытался возразить, но она списала все это на мою болезнь, на мой кризис.

Кэсиди Клири говорит много и увлеченно. Вымышленная история живет, искрится. Супруги Ферроуз давно верят в это. Дэлвин Престон верит. Остается лишь поверить Моске.

- Все это не правда, - говорит он друзьям, но улыбки уже нет на его лице.

Улыбается лишь Кэсиди Клири, в деталях описывая его несуществующий недуг, согласно которому Хэйген Моска убедил себя в своей никчемности, превратил свою гениальность в вымысел, называя себя третьесортным бумагомаракой.

- Какой писатель не верит в свой талант и в свою гениальность? - скажет на одном из интервью Даяна Ворт. - В каком человеке не живет тщеславие?

- История Кэсиди балансировала на грани реальности и шутки, - говорит на допросе Хэйген Моска. - Но после того как Кэсиди поклялась, что не посылала мне письмо с приглашением, шутка вдруг перестала быть шуткой.

Авери Шилд заострит на этих словах особое внимание - письмо от Кэсиди Клири Моска так и не сможет найти, и никто, даже его почтальон, не смогут подтвердить, что подобное письмо было. Были какие-то письма: от издателя, от поклонников, от кредиторов, от женщин, но ничего конкретного. Но если не было письма, то как Моска смог узнать об этой встречи?

- Кэсиди сказала, что мне рассказал о готовящейся вечеринке Кейси Бредерик, и что он с радостью подтвердит это, как только проспится, - скажет на допросе Моска.

- Я думала, с ним сейчас Глэдис, - сказала в ту ночь Дэлвин Престон.

- Не будем выдавать ее аппетиты, - улыбается Кэсиди Клири.

Все эти разговоры восстановлены по воспоминаниям Хэйгена Моски и не раз ставились под вопрос. Находились даже те, кто пытались сделать сенсацию, назвав его убийцей. Но показания свидетелей подтверждают, что когда происходили первые убийства, Моска находился далеко от отеля «Голубой горизонт» и города Оскода. Он мог стать лишь сообщником Кэсиди Клири. Впрочем, такое же клеймо любители дешевых сенсаций пытались повесить и на Аниту Сото.

***

Супругов Ферроуз найдут в отдельном коттедже. Все стены будут залиты кровью. Ивет Кларксон в своей книге так и не соизволит внятно объяснить, как женщина комплекции Кэсиди Клири смогла устроить подобную бойню. В общей сложности на телах супругов Ферроуз насчитают 436 колотых ран и порезов. Дэйвид Прайс и Ивет Кларксон обойдут эти убийства стороной, лишь сухо упомянув подробности. Авери Шилд дополнит это описание результатами вскрытия и фотографиями обнаженных тел, сделанных на следующий день криминалистами. Сперма Тэда Ферроуза будет обнаружена в желудке Линды Ферроуз, что позволит Авери Шилду предположить интимную близость супругов незадолго до смерти. Он напишет, что они оставили Кэсиди Клири, Хэйгена Моску и Дэлвин Престон и отправились в свой коттедж. Убийца пришел к ним позже, когда они спали или лежали изможденные любовными играми. Именно «убийца». Ни разу в этой сцене Авери Шилд не назовет имя Кэсиди Клири. Убийца, нанесший супругам 436 колотых ран и порезов, останется безликим.

Дэлвин Престон будет найдена задушенной в коттедже Кэсиди Клири. Под ее ногтями обнаружат частицы кожи Кэсиди Клири. Фотографии мертвого тела Дэлвин Престон Авери Шилд так же приложит к своей книге.

Хэйгена Моску обнаружат в коттедже, за задней стеной которого будет найден труп Оделис Сото. Моску поднимут из кровати и будут считать главным подозреваемым, пока два часа спустя не найдут Кэсиди Клири.

Она будет идти по шоссе 23, покинув Оскоду. На ее теле и одежде не смогут найти ни капли крови жертв. На допросах она будет молчать. Позднее, комиссия психиатров признает ее не способной предстать пред судом. Ее поместят в психиатрическую клинику имени Питера Андерсона в Пасадене. Со дня последующего за ночью трагедии в отеле «Голубой горизонт» и по сей день Кэсиди Клири не произнесет ни единого слова. Во время создания своих книг ее посетят Ивет Кларксон, Дэйвид Прайс и Авери Шилд. Из них лишь Авери Шилд расскажет в своей книге об этом визите. Но описание коснется в основном интерьера палаты Кэсиди Клири да лечащих врачей, которые дают сбивчивые, скупые на факты интервью. Во время своей встречи с Кэсиди Клири он спросит, почему она не убила Хэйгена Моску. Это будет единственный вопрос, но ответа на него Авери Шилд не получит.

- Как вы думаете, почему она не убила вас? - спросит он позже самого Хэйгена Моску, рассказав ему о визите к Кэсиди Клири.

Ответа снова не будет.

- А как насчет вашей гениальности? - спрашивает Авери Шилд. - Вы все еще верите в историю Клири о вашей болезни и вашем успехе?

Хэйген Моска смеется.

- Мы все еще ждем вашу книгу, - говорит Авери Шилд перед уходом.

Моска молчит. Как молчит в последние годы Анита Сото, избегая любых встреч и интервью. Тишина. Кажется, что все уже сказали свое слово в этой истории. Теперь остается лишь ждать, что скажет Кэсиди Клири. Но Клири молчит.


Часть вторая

СКАЧАТЬ КНИГУ


| Рубрики: Главы | Обсудить

Две жизни для одной мечты. Глава 1

Две жизни для одной мечты

Скачать ознакомительный фрагмент

Это была гражданская война во мне: я сам был убийцей и убитым.

К. Г. Юнг «Красная книга»

Когда вы думаете, что вы, наконец, поймали дьявола, оказывается, что он сидит в вашем собственном кресле.

Дени де Ружмон

Глава первая

Есть одна древняя легенда о демоне перекрестков. Говорят, если заключить с ним сделку, то в обмен на душу, он исполнит одно желание. Самое сокровенное, самое дорогое. Такой вот обмен – одна душа за одну мечту. Такой вот выбор… Выбор, перед которым оказался Дуган Белфорд. Был правда еще один вариант, но он решил, что пустить себе пулю в лоб никогда не поздно. Поэтому он отправился на старый перекресток недалеко от города Пирр, округа Хьюз, в штате Южная Дакота.

Ни на что не надеясь, ни чего не ожидая, он опустил в землю прядь своих волос и, закурив сигарету, стал ждать. Закончилась одна сигарета, вторая, третья… Ничего не происходило, и Белфорд хотел уже рассмеяться и уйти, когда, наконец-то, появился демон… Так, по крайней мере, Белфорду показалось в ту ночь. Утром же от воспоминаний остались лишь осколки, да тяжелое похмелье…

Машина отца стояла на обочине. Двигатель работал. Датчик топлива приближался к нулю. Перекресток, казавшийся ночью вратами в ад, в лучах восходящего солнца стал просто пыльным перекрестием двух песчаных дорог. Застывшее невдалеке озеро Хипл выглядело монолитным и неподвижным из-за отсутствия ветра. Слышался грохот приближающегося поезда. Тяжелый состав выползал из города, набирая скорость. Белфорд развернулся. Шлагбаума на переезде через железную дорогу не было, лишь мигали красные фонари, предупреждая о приближении поезда. Белфорд вдавил педаль газа в пол. Старый двигатель пикапа заревел, выбросил облако сизого дыма. Подвеска громыхнула. Машинист дал предупредительный сигнал. Стальная громада железнодорожного состава осталась позади.

Белфорд выехал на ведущую в город магистраль. С левой стороны мелькала голубая даль Миссури и горы за ней. «Главное дотянуть до дома», – подумал Белфорд, услышав, как недовольно кашлянул двигатель пикапа.

Недалеко от казино Золотой остров он свернул с магистрали. Старые дома с чистыми, недавно выкрашенными стенами выстроились вдоль узкой дороги, огибавшей ровным овалом внутреннюю часть квартала. Гаража не было, лишь подъездная дорога да пара ржавых пикапов на заднем дворе, который приходилось делить с другими соседями.

В пристроенном к дому сарае Белфорд нашел канистру бензина, заправил пустой бензобак. Отец завтракал на кухне. Высокий, крупный, с копной черных сальных волос и недельной щетиной. Дуган бросил ключи от пикапа в старую, прибитую возле двери рукавицу. Края рукавицы давно растрепались, рисунок, вышитый матерью Дугана два десятка лет назад, потускнел, покрылся грязью. Дуган миновал кухню. Отец не поднял головы. Лестница на второй этаж скрипнула. В дальнем конце коридора послышался старческий кашель. Дуган остановился, бросил настороженный взгляд в сторону комнаты матери своего отца. Старуха снова кашлянула, позвала его по имени.

- Дуган, это ты? – спросила она. – Я слышу твои шаги.

- Ни хрена ты не слышишь, – проворчал Дуган, однако все равно зашел в пропахшую нафталином и лекарствами комнату.

Старуха лежала в кровати, бешено вращая большими, выпученными глазами. Ее кровать была настолько большой, что старуха казалась в ней совсем крохотной и сморщенной. Кровать, с которой она никогда не вставала.

- Дуган! – расплылась в улыбке старуха. Дуган улыбнулся в ответ, стараясь не смотреть на ее желтые, редкие зубы. – Был у женщины? – спросила старуха. Дуган замялся, пожал плечами, затем решил, что будет лучше кивнуть. – И когда свадьба?

- Свадьба?

- Тебе уже тридцать. Я хочу увидеть правнуков, Дуган, – старуха снова улыбнулась. Дуган кивнул, не особенно задумываясь, как это будет истолковано. – В следующий раз можешь привести свою женщину сюда, – сказала старуха. Дуган снова кивнул, улыбнулся на прощание, оставил старуху наедине с ее миром пролежней и пузырьков с лекарством.

Он заперся в своей комнате, лег на кровать, выкурил сигарету, разглядывая картину, купленную день назад на уличной распродаже в районе начальной школы имени Вашингтона. Картина была яркая, красочная до неприличия.

Дуган увидел ее из машины. Она стояла на зеленом газоне возле стола, у которого толпились несколько располневших домохозяек в легких ситцевых платьях открывавших колени. Будь их подолы чуть ниже, и Дуган проехал бы мимо, не заметив картины, но он заметил, свернул к обочине, остановился. Девушка, отвечавшая за распродажу, была молода и щедро дарила улыбки всем потенциальным покупателям. На вид ей было чуть больше двадцати. Прямые черные волосы до плеч, светло-карие глаза, джинсовые шорты, футболка.

- Микела? – позвал ее Дуган, прочитав имя на пристегнутом к футболке бейдже.

- Хотите что-то купить? – спросила девушка, добродушно улыбаясь. Зубы у нее были ровные, белые. Верхняя губа поднималась, обнажая краешки розовых десен.

Дуган машинально улыбнулся в ответ, показал на картину.

- Могу я посмотреть?

- Посмотреть? – девушка нахмурилась, опустила глаза, увидела картину. – Ах, вы об этом… - она хитро прищурилась, огляделась, взяла картину, стараясь держать так, чтобы никто не мог ее видеть, кроме нее. – Всегда знала, что старик Пирсон был ненормальный, – сказала Микела, разглядывая картину.

Рисунок не нравился ей. Но он был живым, чувственным, словно это была не картина, а застывшее на холсте воспоминание старого выжившего из ума художника.

Сигаретный дым витал в наполненном людьми зале. Воображение воспалялось и начинало казаться, что если сделать вдох поглубже, то можно почувствовать запах этого сизого дыма. Лица людей были сделаны небрежно, но в них, определенно, была жизнь. Тысячи глаз горели азартом. Тысячи взглядов, устремленные к рингу, на котором замерли в танце боли два залитых кровью боксера.

- Это что какой-то знаменитый поединок или же просто насилие ради насилия? – спросила Микела. Дуган пожал плечами. – Так ты не знаешь, почему она тебе понравилась? – девушка развернула картину так, чтобы Дуган мог ее видеть. Дуган молча показал на часть картины в стороне от центра ринга. – О… - растерянно хлопнула глазами Микела, увидев двух целующихся женщин.

На вид им было не меньше тридцати. Светлые волосы взбиты в сливочный пудинг. Фигуры стройные. Кожа бледная. На щеке одной из женщин застыли несколько капель крови.

Микела вздрогнула, чувствуя, как центр картины смещается к этой странной однополой паре. Поцелуй стал страстным, словно его не только видели глаза, но чувствовали и губы. И эти капли крови на бледной женской щеке! Микела снова вздрогнула, неосознанно облизнулось, прикоснулась к щеке, пытаясь избавиться от ощущения, что на ее лице тоже есть несколько капель крови, которые медленно скатываются, вызывая зуд.

- И ты… - Микела снова облизнула губы, бросила короткий взгляд на Дугана, на картину, снова на Дугана. – И ты заметил этих странных женщин из машины? – Дуган кивнул. – Ух ты! – Микела недоверчиво прищурилась, снова посмотрела на картину. – Врешь! Никто не сможет разглядеть такие детали с дороги! Тем более из машины.

- Я не люблю бокс, – пожал плечами Дуган.

- Вот как… - Микела снова уставилась на однополую женскую пару. – Но поцелуй этот тебе, значит, понравился?

- В нем что-то есть.

- Что-то есть, значит? – Микела прищурилась, меряя Дугана внимательным взглядом. – Не проще купить какой-нибудь мужской журнал? Уверена, там можно найти картинки и погорячее.

- Это другое.

- Другое?

- Ты не согласна?

- Не знаю, – Микела снова окинула картину серьезным взглядом. – Может быть, здесь действительно что-то есть… - Неожиданно ее осенило: – Ты художник?

- Я? – Дуган улыбнулся, качнул головой.

- Тогда на кой черт тебе эта картина? – скривилась Микела.

- Разве она не продается?

- Продается, но… - Микела огляделась. – Может быть, лучше ты выберешь себе что-то другое? – она положила картину на стол, взяла запакованный набор стаканов. – Как тебе это? Ты пьешь виски? Уверена, что пьешь… - Микела замолчала, увидев, что Дуган не слушает ее. Он взял картину и снова разглядывал ее. – Восемьдесят баксов, – сдалась Микела. Дуган отсчитал деньги. – И все? И больше ничего не купишь?

- А есть еще что-то? – он прочитал имя художника в нижнем углу картины. – Этот Хатч Пирс еще что-то рисовал?

- Сомневаюсь, но если тебе не жалко денег на эту мазню, то, возможно, ты захочешь купить что-нибудь из моих рисунков?

- Так ты тоже рисуешь?

- А не похоже?

- Ну, если вспомнить, как ты злилась на эту картину…

- Я не злилась.

- Как скажешь, – Дуган пошел к своей машине.

- Есть еще дневник старика Пирса! – крикнула ему вдогонку Микела. Дуган вернулся. – Сомневаюсь, что кто-то захочет платить деньги за бред старого маразматика, но вот кожаная обложка стоит, пожалуй, пару баксов, – сказала Микела, роясь в расставленных коробках. – Вот, - она протянула Дугану старый дневник. – Листы можно заменить на новые. Слышала, что есть люди, которым нравятся старые вещи.

- Это не старая вещь.

- Десять баксов и она твоя.

- Пять.

- По рукам, – Микела получила деньги и весело улыбнулась. – Не думай только, что заключил удачную сделку. Это старье все равно никто бы не купил, так что… - она замолчала, увидев спину Дугана.

Он вернулся домой, надеясь, что не застанет отца и сможет пронести купленную картину незамеченной. Отец сидел за столом, но на картину даже не взглянул. Дуган повесил картину на стену в своей комнате, открыл новую пачку сигарет. Какое-то время он просто лежал на кровати и смотрел на картину, не вспоминая о купленном дневнике Пирса. Боксерский поединок середины прошлого века не интересовал его. Не особенно его интересовали и слившиеся в поцелуе девушки в первом ряду зрителей. Что-то особенное было в картине в целом. Возможно, выбор краски, особенность художника – неважно. Главное, что она успокаивала. Как ветер за окном в бессонную ночь, как алые нити заката, рассекающие затянутое кудрявыми облаками небо.

Дуган затушил сигарету и закрыл глаза. Запах в комнате напоминал о картине: дым, старость. Дуган попытался оживить в памяти детали купленной картины. Толпа загудела. Взгляд устремился к воображаемому первому ряду, к однополой паре. Сливочные волосы, алые капли крови на бледной щеке. Черный кожаный дневник в руке. Дуган открыл глаза, поднялся с кровати и подошел к картине. Ошибки не было. Одна из целующихся женщин действительно держала дневник, который Дуган купил вместе с картиной.

Дуган закурил еще одну сигарету, продолжая изучать картину. «Может быть, Микела права и старый художник действительно спятил?» – подумал он, однако спустя пару минут открыл дневник Пирса. Почерк был мелким, буквы прыгали, менялись местами, словно в голове у того, кто это писал, был беспорядок. Мысли путались, предложения превращались в набор слов. Дуган выкурил пару сигарет, услышал шаги отца, отложил дневник. Дверь открылась без стука.

- К тебе пришли, – сказал отец, не взглянув в сторону сына.

- Пришли? Кто?

- Выйди и посмотри.

- Ладно, – сказал Дуган, но уже пустому дверному проему.

Где-то далеко послышался скрипучий старческий голос. Хлопнула дверь. Дуган выглянул в коридор, убедился, что отец ушел к своей матери, и спустился вниз.

Микела стояла на старом крыльце, неловко переминаясь с ноги на ногу.

- Вот, – она протянула Дугану старую газету. – Нашла в одной из коробок и подумала, что раз уж ты купил картину, то это тебя тоже заинтересует.

- Вот как? – Дуган взял газету. На первой странице было черно-белое фото ринга и пары боксеров на нем.

- Кажется, это то же самое, что и на твоей картине, – сказала Микела.

- Кажется, – Дуган прищурился, пытаясь разглядеть за зернистостью очертания однополой женской пары в первом ряду.

- Ничего не выйдет, – сказала Микела. – Я тоже пыталась разглядеть. Там есть девушки и поцелуй, только если очень сильно захотеть это увидеть.

- Да, – Дуган, поднял глаза на Микелу. – Как ты узнала, где я живу?

- Это маленький город.

- Понятно, – он бросил короткий взгляд на газету. – И сколько я тебе должен теперь?

- Сколько не жалко, – Микела улыбнулась. – Или можешь просто пригласить меня куда-нибудь. На Вест Су есть пара неплохих мест.

- Пара казино.

- Я вообще-то настраивалась на «Бургер Кинг», но если ты приглашаешь в «Кено»… - Микела попыталась улыбнуться, затем примирительно подняла руки. – Если честно, то я надеялась, что ты поможешь мне завтра прибраться в доме того старика. Я обещала родственникам Пирса, что приведу там все в порядок, но…

- Но денег, которые удалось выручить от уличной распродажи, оказалась не так много, чтобы появилось желание сдержать слово?

- Отчасти.

- Понятно.

- Так ты поможешь? Старик, кажется, заинтересовал тебя. Обещаю, что сможешь забрать бесплатно любую другую картину, которую найдешь в его доме во время уборки.

- Сомневаюсь, что смогу там что-то найти.

- Это значит, нет? – Микела пытливо поджала губы. – Ладно. Но попробовать-то стоило, – Она улыбнулась, спустилась с крыльца, оглянулась. – Не передумал?

- Нет, но если ты пришла пешком, то могу подвезти до дома.

- Подвезти? – Микела задумалась, затем осторожно кивнула. – Пожалуй, было бы неплохо. Хоть что-то получу за эту дурацкую газету.

- Так я иду за ключами?

- Да, – Микела заставила себя улыбнуться, дождалась, когда вернется Дуган, забралась в крохотную «Хонду» с помятым багажником. Двигатель кашлянул несколько раз, но так и не заработал. – Что ж, кажется, от судьбы не убежишь. Придется идти пешком, – сказала Микела, выбираясь из машины.

- Возьму пикап отца, – пообещал Дуган.

Они отъехали от дома, слушая рокот старого двигателя и громыхание в багажнике рабочих инструментов отца Дугана.

- Когда был ребенком, не боялся, что живешь рядом с кладбищем? – спросила Микела, решив завязать разговор.

- Я и сейчас иногда боюсь, – Дуган сдержано улыбнулся. – Жалко только, что уже не так, как в детстве.

- Никогда бы не стала жить на краю кладбища.

- Ну не совсем на краю…

- Все равно не стала бы, особенно ребенком.

- Сомневаюсь, что у меня в детстве был выбор, где жить.

- А сейчас?

- Сейчас мне нравится жить здесь.

- Врешь!

- Почему нет?! Кажется, ты говорила, что пишешь картины. Чем тебе не вдохновение?

- Кладбище?! – Микела презрительно скривилась, фыркнула. – Ты что, извращенец?

- Ну, я же купил ту картину…

- Это другое.

- Так, значит, картина тебе тоже понравилась?

- Нет, но это искусство. Если мы что-то не понимаем, то не значит, что это плохо.

- Или мы просто не доросли до этого.

- Это тебе отец сказал?

- Причем тут отец?!

- При том, что ты не выглядишь особенно умным и зрелым, а вот твой отец…

- Это Ницше говорил.

- Вот как… - Микела бросила короткий взгляд в сторону Дугана. – Обиделся? Зря. Я тут ни при чем. Одна из женщин, которые были на распродаже сегодня, узнала тебя и все уши мне прожужжала о том, какой хороший у тебя отец и какой никчемный у него сын… - Микела попыталась замолчать, сдерживая улыбку. – А к черту! Ты, правда, работаешь в библиотеке на Гавернорс-драйв?

- Всего три дня в неделю.

- А твой отец на дамбе?

- И что?

- Да нет. Ничего… – Микела заставила себя не улыбаться. – Отвезешь меня к дамбе?

- Это еще зачем?!

- Хочу закончить картину.

- Скоро вечер.

- Мне это и нужно. Хочу увидеть дамбу на закате.

- А представить ты себе это не можешь?

- Это другое.

- Вот как?

- Тебе не понять, – Микела прищурилась. – И не бойся. Тебе не придется сидеть в одиночестве. Обещаю, что потрачу на картину не больше часа. Дальше попробуем устроить свидание на природе.

- С фруктами и бутылкой вина?

- Лучше с парой хот-догов и пивом.

- Хорошо.

- Хорошо?! – Микела недоверчиво покосилась на Дугана, хлопнула в ладоши. – Здорово! – она расплылась в довольной улыбке. – Только заедем сначала ко мне.

- Ты живешь на той же улице, где была сегодня распродажа?

- Прямо напротив дома старика Пирса.

- С родителями?

- Одна.

- Хорошо, – Дуган нахмурился и кивнул для верности.

Они проехали мимо баптисткой церкви, свернули на Ван Бюрен авеню, оставили за спиной бакалейную лавку на перекрестке с Эрскин стрит, остановились у сутулого, одноэтажного дома.

- Если хочешь, то я могу заехать куда-нибудь и купить пиво и хот-доги, – предложил Дуган.

- У меня все есть, – заверила его Микела, вышла из машины. – Пойдешь со мной или будешь ждать здесь?

- Здесь, – буркнул Дуган, однако, когда Микела вошла в свой дом, вышел из машины, пересек дорогу, остановившись возле дома старика Пирса.

От устроенной днем распродажи не осталось и следа. Дуган достал газету, которую дала ему Микела. Черно-белая фотография боксерского поединка расцвела, утратила зернистость, став картиной старого художника, теперь висевшей в комнате Дугана. Он выбил из пачки сигарету, закурил, сунул газету обратно в карман, однако картина Пирса осталась перед глазами. Память словно дополняла ее, добавляла жизни. Теперь кроме однополой пары в первом ряду появился мужчина в черном костюме, наблюдавший за ними. Он находился в третьем ряду. Высокий, худощавый. Он стоял на ногах, словно пытался получше рассмотреть боксеров на ринге, но на самом деле его взгляд был устремлен к слившимся в поцелуе женщинам.

- Заждался? – услышал Дуган голос Микелы, повернулся к ней, посмотрел на истлевшую наполовину сигарету в своей руке, качнул головой. – Я знаю, что не заждался! – расплылась в улыбке Микела. – Я все делаю очень быстро! Всегда! – они сели в старый пикап.

- Ты училась в школе Вашингтона? – спросил Дуган, когда они, выбираясь за город, проехали мимо школы святого Джозефа.

- Да. А ты?

- Я тоже.

- Я тебя не помню.

- Конечно, не помнишь. Я ведь старше тебя.

- Всего лишь на год, – Микела снова широко улыбнулась. – И я, кстати, тоже тебя не помню.

- Вот и отлично, – Дуган помрачнел. – Не люблю вспоминать школу.

- Почему? Не очень ладил с одноклассниками?

- Нет. Тогда была жива мать…

- Понятно… - Микела задумалась. – Словно другая жизнь?

- Да.

- Понятно.

- У тебя тоже кто-то умер?

- Не у меня, но я знала в школе одну девочку…

- Это другое.

- Откуда ты знаешь?

- А ты откуда знаешь? – Дуган нахмурился сильнее. – Да и неважно это сейчас уже.

- Выглядишь так, словно важно.

- Любишь копаться в жизни других?

- А ты нет? Судя по тому, какую картину ты сегодня купил…

Микела отвернулась, глядя за окно. Город остался позади. Они выехали на шоссе 1804.

- Ты знаешь, куда ехать? – спросила Микела, вспомнила, что отец Дугана работает на дамбе, извинилась. – Отец, наверное, часто брал тебя на работу, когда ты был маленьким?

- Я не помню.

- Быть такого не может! – Микела уставилась на Дугана, требуя ответа, но он настырно молчал. – Ладно. Давай тогда вернемся к картине. Как думаешь, почему Пирс нарисовал ее?

- Не знаю, может, он был на этом боксерском матче? Хотел запечатлеть что-то из своего прошлого?

- Это старая картина.

- Там нет даты.

- Я рисую маслом. Так что, поверь, этой картине уже не один десяток лет.

- Ладно. Значит, Пирс побывал на матче и запечатлел то, что ему запомнилось.

- Целующихся девушек?

- Может быть.

- А может, он просто увидел фотографию в газете и решил сделать рисунок?

- Вряд ли. Слишком большая детализация.

- У художников хорошее воображение.

- Так, значит, картина тебе все-таки понравилась?

- Она запоминается. Не только поцелуй или что-то еще, а вся… Понимаешь?

- Думаю, да.

- Но тема явно нездоровая, – Микела выждала минуту, поняла, что ответа не будет. – Нет, это, конечно, не порно, но…

- Отдает одержимостью.

- Именно! – Микела наградила Дугана удивленным взглядом. – А ты не так глуп, как я думала.

Дуган пропустил похвалу мимо ушей.

- Я полистал дневник старика, – сказал он, продолжая следить за дорогой. – Думаю, у него действительно с головой было не все в порядке.

- А я что говорила!

- Вот только не пойму… Разве он был известным?

- В свое время, – Микела прищурилась. – Помнишь серию комиксов о трех супергероях, спасающих мир?

- Какую именно? Боюсь, их было так много, что… Черт, да я никогда и не увлекался комиксами.

- Не нравилось?

- Отец не разреш… Я не очень понимал их, так что… Значит, старик Пирс создал успешную серию комиксов?

- Именно.

- А картины?

- С картинами, у него не клеилось. Сомневаюсь, что кто-то знал, что он вообще рисует что-то, кроме комиксов.

- Он писал в дневнике, что заключил с демоном сделку, чтобы получить славу.

- С кем?!

- С демоном, – Дуган попытался сдержать улыбку, но не смог. – Он написал о демоне перекрестков, который в обмен на душу сделал его знаменитым.

- Может быть, это был сюжет какого-нибудь нового комикса?

- Может быть, – охотно согласился Дуган.

Какое-то время они молчали.

- А этот дневник… - Осторожно спросила Микела. – Ты взял его с собой?

- Хочешь почитать?

- Ну, я ведь тоже художник.

- Только не говори, что тоже отправишься продавать свою душу!

- О, нет! Боюсь, у меня такой даже нет.

- Да. У меня тоже.

- Буду тупо рисовать дамбу в лучах заката.

- Буду тупо смотреть, как ты рисуешь. – Дуган снизил скорость, свернул с 1804 на 204 шоссе и почти сразу на дорогу к дамбе.

- Твой отец сегодня не работает? – спросила Микела, когда они остановились. – Было бы здорово, если бы он устроил нам экскурсию… Не думаю, что это для него какая-то сложность, а мне была бы пища для ума.

- Может и не сложность, но я бы не стал просить его. – Дуган помог ей достать из багажника мольберт.

- Понимаю. Я тоже не особенно лажу с матерью.

- А отец?

- Нет. С отцом все в порядке.

- Но живешь ты не с ними.

- Мне же не пятнадцать! – Микела бросила на Дугана смущенный взгляд, извинилась. – Пиво в багажнике.

- Организованная, – безрадостно похвалил Дуган, достал переносной холодильник, открыл крышку, присвистнул. – Ого! Ты что собиралась пить всю ночь?

- А вдруг? – Микела встретилась с ним взглядом, подмигнула, установила мольберт, снова подмигнула и забыла, что рядом кто-то есть, кроме картины.

Дуган закурил, выпил пару бутылок пива, безуспешно попытался заговорить с Микелой, достал дневник Пирса, бездумно полистал, пробегая глазами по неровным строчкам, развернул старую газету.

- Прикури мне сигарету, – попросила Микела.

- Сама не можешь?

- У меня руки грязные. И не злись. Я почти закончила, – она повернулась, обхватила губами протянутую Дуганом дымящуюся сигарету, затянулась, выпустила дым через нос. – Посмотри, какой закат. Как раз то, что я хотела. Когда еще у меня будет такой шанс? – Микела указала испачканной в краске рукой на небо. Дуган послушно поднял голову, скосил глаза на картину. – Похоже? – спросила Микела.

- Не знаю.

- Посмотри получше.

- Ты же еще не закончила.

- И что?!

- Не знаю… Мне не нравится, показывать незаконченные работы.

- Незаконченные работы? – Микела нахмурилась. – Только не говори, что тоже увлекаешься живописью.

- Нет. Не увлекаюсь.

- Тогда чем?

- Кажется, ты хотела дорисовать свою картину.

- Успеется.

- Вот как?

- Да. С тобой как-то интересней стало. Давай, признавайся, о каких незаконченных работах ты говорил? – она вытерла руки, собрала кисти и краски. – Отнесешь мольберт в машину?

- Это я могу.

- И не думай! Мы еще не закончили говорить о твоих увлечениях.

- Не о чем говорить.

- Не о чем говорить было пару минут назад, а сейчас как раз наоборот, – Микела достала две бутылки пива, протянула одну Дугану. – Так кто ты, если не художник? Второй Хемингуэй?

- Хотелось бы.

- Значит, Хемингуэй!

- Скорее, Толкиен.

- Толкиен? – Микела задумалась, вспоминая знакомое имя, рассмеялась. – Вот, значит, как! – она попыталась успокоиться. – Извини.

- Ничего.

- Да нет, – она снова начала смеяться, резко замолчала, стала серьезной. – А твой отец знает или же я первая?

- Да у меня вообще-то пара книжек вышла.

- Вот как? – она нахмурилась. – Но судя по тому, как кисло ты об этом говоришь, то успеха тебе это не принесло. Верно?

- Думаешь, я стал бы жить с отцом и его матерью?

- А вот это уже не нормально. Ненавидеть тех, с кем живешь, это… Это, мягко сказать, странно… Тебе не кажется?

- Может быть.

- Почему же тогда не съедешь?

- Я работаю.

- В библиотеке?!

- Над книгой… Над парой книг. Если удастся продать серию, то… - Дуган выбросил истлевшую сигарету, закурил новую.

- Но ты не веришь.

- Не верил, не делал бы.

- Не веришь, – протянула Микела, о чем-то задумалась. – Знаешь, а фэнтези не так уж и плохо. По крайней мере, это лучше, чем восставшие из могил мертвецы, которых ты можешь видеть из своего дома или же продажа души демону, о которой писал старик Пирс. Сейчас мало по-настоящему детских книжек. Добрых и безобидных. Понимаешь, о чем я?

- Надеюсь.

- И твой отец зря ездит по городу и мешает тебя с дерьмом. У каждого своя жизнь. К тому же весь город не может работать на дамбе, – Микела снова прищурилась, стала задумчивой. – Слушай, а это правда, что после смерти твоей матери у него больше не было ни одной женщины?

- Я не знаю, – прошипел сквозь зубы Дуган.

- Да ладно тебе.

- Я сказал, не знаю! – Дуган выбросил недокуренную сигарету, подошел к пикапу.

- Что ты делаешь? Хочешь уехать?

- Хочу найти выпить. Отец всегда возит с собой что-нибудь покрепче пива, – он достал из бардачка початую бутылку водки. – Тебе налить?

- Не знала, что твой отец пьет.

- Каждый день.

- Со смерти матери?

- Всегда, – Дуган поморщился, выпил, достал сигарету, налил себе еще, снова выпил.

- Какого черта ты делаешь? – строго спросила Микела. – Ты не думал о том, что нам еще назад ехать?

- Я не напьюсь. По крайней мере, не сейчас.

- Надеюсь, – Микела покосилась на бутылку водки, потянулась к стакану.

- Я налью, – засуетился Дуган. Микела ударила его по руке. – Я сама.

- Ладно, – он дождался, когда она выпьет, протянул ей прикуренную сигарету.

- Ну и в чем твоя проблема? – спросила Микела.

- Нет проблемы, – Дуган растерянно улыбнулся.

- У всех есть проблемы. Вся наша жизнь состоит из проблем.

- Возможно.

- И?

- Что и?

- Почему ты ненавидишь отца?

- С чего ты взяла, что я ненавижу отца?

- А разве нет? Что он сделал? В чем ты его обвиняешь? В смерти матери? В своих неудачах?

- Не хочу сейчас об этом.

- А может быть, все дело в том, что вы с ним совершенно не похожи? По крайней мере, внешне.

- Я похож на мать.

- У тебя была красивая мать.

- Это комплимент?

- Если только твоему отцу. В смысле, у него хороший вкус и…

- Твою мать! – Дуган поднялся на ноги, снова сел на траву, налил себе выпить.

Микела щурилась, наблюдая за ним. Дуган повернулся к ней спиной, докурил сигарету, достал новую. Микела выждала пару минут, поднялась на ноги, начала собираться.

- Хорошая идея, – похвалил Дуган.

Микела пожала плечами, села в машину.

В город они ехали молча.

- Если надумаешь завтра помочь убраться в доме Пирса, то буду рада тебя видеть, – сказала Микела, когда Дуган остановился возле ее дома.

Он не ответил. Слова прозвучали где-то далеко. Прошлое снова наваливалось на плечи, прижимало к земле. Дуган ехал по вечерним улицам. Урчал двигатель пикапа. Шумела дорога. Остановившись на перекрестке, он включил фары, свернул на Велс авеню, но вместо того, чтобы отправиться домой, поехал дальше вдоль железной дороги к озеру Хипл.

В голове шумело от выпитого, но еще больше шумели воспоминания. Останавливаться не хотелось, но еще меньше хотелось куда-то ехать. Мысли путались. Дуган свернул с дороги, остановился.

Ветра не было, и в сумерках поверхность озера выглядела нерушимым монолитом. Дуган открыл новую пачку сигарет, закурил. На мгновение ему показалось, что воды озера колыхнулись, но это были слезы, наполнившие глаза. Две ровные струйки сбежали по щекам. Дуган выругался, но даже не услышал своего голоса. Он был далеко. В прошлом.

Перед глазами плыли последние школьные дни. Дуган чувствовал надежды, чувствовал запах свободы и чувствовал страх: липкий, холодный. Страх перед неизвестностью, лежащей впереди, страх перед мерзким, пропахшим потом прошлым. Страх, что прошлое навалится на плечи, не выпустит из этой темной комнаты, где нельзя открывать глаза. И голос отца. Его дыхание. Не смотреть. Не думать…

Старая, седовласая, как серебристый месяц учительница литературы смотрит на Дугана и говорит, что он вырастит достойным сыном достойного отца. Дуган не слушает ее. Главное дотянуть до выпускного, добежать до колледжа в соседнем штате. Стать все равно кем, лишь бы подальше от родного города. Прочь. Как можно дальше. Ползком от детства, закончившегося смертью матери. Ничего другого нет. И дело не в любви ребенка к родителю. Память изворачивается, выскальзывает из объятий. И так не хочется вспоминать. Вспоминать, чтобы оправдать желание. Единственное желание, которое приходится сдерживать каждый день, убеждать себя отсрочить его исполнение. Идти в старый сарай, доставать курносый кольт отца, который он давно считал потерянным.

- Ты прости его, – говорит парализованная старуха.

- Тогда я буду ненавидеть себя, – говорит Дуган.

- Твой отец делает все, что может, – говорит старуха. – Мой сын делает все, что может.

Дуган смотрит в старые глаза и качает головой. Она ничего не знает. Никогда не знала. А если и знала, то заставила себя забыть. Как и он забыл, стер из памяти. Остались лишь чувства. И нервный срыв в пятнадцать, после которого он провел в больнице больше месяца и еще около года ходил к психологу, убедившего его, что виной всему подавленная обида на отца за то, что он не смог спасти его мать. Но дело не в этом. Он знает, что не в этом. И знает старуха, но не может заставить себя поверить. А в голове звучат слова старой учительницы литературы: «Ты достойный сын достойного отца». И так сильно хочется убить себя.

- Ты никуда не поедешь, – говорит отец, когда Дуган возвращается с выпускного.

«Поеду», – хочет сказать Дуган, но не может даже дышать. Он сломлен для борьбы, для протестов, для жизни. Сломлен уже давно.

Золотистые локоны прилипают к вспотевшему лбу.

- Ты так сильно похож на свою мать, – шепчет отец, гладя его по голове. Он пьян и глаза его блестят безумием. - Так сильно похож на мать.

Дуганну одиннадцать, и он думает, что отец сейчас убьет его, себя, свою парализованную мать…

- Мы все отправимся на небо, – шепчет он, продолжая гладить сына по голове. Шепотом произносит имя усопшей жены.

Дуган слышит, как в своей комнате кашляет парализованная старуха. Матери нет почти год.

- Разве мы не должны забывать ее? – осторожно спрашивает Дуган отца.

- Я никогда не забуду ее, – шепчет пьяный отец, продолжая гладить его по голове. – Я никогда не забуду тебя.

Он прижимает сына к груди. Дуган слышит, как отец плачет, чувствует его губы на своей голове. Грубые пальцы отца путаются в длинных, вьющихся волосах сына. Дуганну страшно и он начинает плакать вместе с отцом.

- Ты всегда будешь со мной, – шепчет отец, целуя его в щеки, губы.

Дуган пытается сопротивляться, но страх сковывает тело. Отец убьет его. Перед глазами мелькает черная пасть могилы, в которую опустили гроб с телом матери, но теперь гроб намного меньше. Гроб, в котором лежит Дуган. Страх усиливается. Теперь сопротивляется лишь сознание. Тело уже сдалось, обмякло. И долгая ночь кажется бесконечной. Темная ночь, в память о которой остается лишь звездное небо и серебристый диск луны. Ночь, о которой Дуган боится вспоминать. Бросает на отца короткие взгляды, но отец смотрит на него, словно ни о чем не помнит.

«А может быть, и не было ничего?» – думает Дуган.

Они почти никогда не разговаривали с отцом: ни до смерти матери, ни после.

- Подойди, – просит отец пару месяцев спустя. Он снова пьян, и глаза его горят безумием. – Давай, – он хлопает себя по коленям, предлагая Дуганну сесть.

Дуган не двигается. Страх снова парализует его, но память возвращается… Возвращается и умирает. Снова и снова. Раз за разом. И старый, пахнущий оружейным маслом кольт отца уже не пугает, как раньше. Наоборот. Он обещает свободу. Как те рассказы, которые сочиняет Дуган, прячась от своих воспоминаний. Но рассказы не могут спасти, не могут заступиться. Лишь кольт: черный, курносый. Такой огромный в детской руке. Но страх слишком силен. Страх, шепчущий, что проще забыть, чем сбежать или ослушаться. Это тело навсегда принадлежит этому дому.

А старая учительница литературы обещает, что он станет достойным сыном достойного отца. И так сильно хочется пристрелить ее. Пристрелить за пару дней до выпускного. Но она ни при чем. Она ничего не знает. Никто ничего не знает. И хочется ненавидеть их за это. Ненавидеть весь мир. Ненавидеть себя. Но проще забыть и не вспоминать. Создать могилу и опустить в нее свое прошлое, а сверху водрузить памятник с надеждой, что когда-нибудь удастся уехать так далеко, что не нужно будет возвращаться и ухаживать за этой могилой.

Но прошлое иногда выбирается, эксгумируется. Особенно, когда тяжелый памятник надежд заваливается на бок. И с каждым новым разом эксгумация становится все более и более болезненной. И Дуган уже не знает, кто окажется на дне могилы в этот раз: его прошлое или же он сам?


Глава вторая

СКАЧАТЬ КНИГУ


| Рубрики: Главы | Обсудить

Дети ночных цветов. Том II

Дети ночных цветов 2

Скачать ознакомительный фрагмент

ТОМ ВТОРОЙ

Глава девятая

Рипли и Гермина переглянулись и посмотрели на подошедшего к ним мальчишку.

- Как тебя зовут? – спросила Гермина.

- Меня? - мальчишка вздрогнул, встретился с ее зеленоглазым взглядом и вздрогнул еще раз.

- Я Гермина, это Рипли, а ты?

- Я? - он испуганно хлопнул глазами. - Т... Т... Томас. Томас Мороу.

- Разве тебе не пора домой, Томас Мороу? - Гермина наклонилась к нему. - У тебя ведь есть родители? - он закивал. - Разве они разрешают тебе гулять так поздно?

- Разрешают! - Томас энергично закивал.

- Вот как? - прищурилась Гермина. - И почему я тебе не верю, Томас? - она впилась в него зеленым взглядом.

Мальчик смутился, покраснел, крутанулся на месте и побежал прочь. Гермина рассмеялась, придав ему своим смехом скорости. Он распахнул дверь, вбегая в свой номер, споткнулся о порог и растянулся на середине комнаты, содрав о старый ковер кожу на локтях и коленях, но не почувствовал боли. Только азарт и дурное предчувствие.

Во-первых, девушка с зелеными глазами не понравилась ему, во-вторых, ему показалось, что она знает, что он загнал утром ее кошку на крышу отеля, откуда та потом долго не могла спуститься. Кошка, кстати, тоже ему не нравилась. Черная, гибкая, с такими же зелеными глазами, как у хозяйки. Нет, крыша - это меньшее зло из тех, которые поджидают ее в этом отеле.

Томас вспомнил, что дверь открыта, и спешно вскочил на ноги. Чокнутой парочки уже не было на улице, но воображение нарисовало ему, что они спрятались и теперь следят за ним, а не за тем странным мужчиной в номере, где всегда задернуты шторы. Может быть, они даже стоят по обеим сторонам двери и ждут, когда он выйдет на улицу, чтобы схватить его.

Томас остановился. «Но ведь дверь-то я все равно должен закрыть. К тому же если они хотят поймать меня, то почему не могут войти сюда? Разве они не знают, что Гвен нет дома? Конечно, знают. Значит, никого за дверью нет».

Томас согласно закивал, но страх не прошел. Он заставил его спешно захлопнуть дверь и отскочить в сторону. Ничего. Никого. Томас подбоченился, увидел, что окно открыто, и побежал, спотыкаясь, исправлять эту оплошность. Убедившись, что задвижка надежна, он отодвинул занавеску и выглянул на улицу. Странная парочка расходилась по своим номерам. «Имена у них тоже странные! - Решил Томас. - Особенно у женщины». Он нахмурился, отошел от окна, размышляя о том, что может означать ее имя. «Нужно будет спросить об этом Гвен, - решил Томас, включая телевизор. - Обязательно дождаться и спросить».

Он забрался на диван и долго переключал однообразные каналы, с грустью вспоминая предыдущий отель, где они жили. Там кабельное телевидение входило в стоимость номера. Томас попытался вспомнить, где это было, но не смог. В последний год они с сестрой сменили столько отелей, что голова начинала идти кругом. Он не успевал завести друзей, не успевал запомнить названия отелей. Штаты - и те мелькали перед глазами, словно он мчался через всю страну на скором поезде: Луизиана, Техас, Нью-Мехико, Аризона и вот теперь Невада.

Томас не знал, нравится ему здесь или нет, но надеялся, что больше не придется никуда уезжать. Надеялся последнюю пару недель, когда Гвен вдруг пообещала, что, возможно, устроит его в школу. Томас не хотел идти в школу, но школа ассоциировалась с чем-то постоянным и долговременным, поэтому он решил, что больше они никуда не уедут.

Поначалу это не особенно обрадовало его. Случись это год назад, то никаких проблем - он был само благоразумие и спокойствие, но сейчас все было не так. Отели менялись, менялись люди, рядом с которыми приходится жить. Томас не помнил, когда это случилось, но как-то раз, проснувшись утром, он вышел на улицу и понял, что не обязан никому нравиться. Он все равно уедет. День, неделя, месяц - неважно. Даже если сестра найдет работу, то однажды настанет день и ему снова велят собирать вещи и привыкать ко всему новому. С тех пор Томас стал самым несносным и самым вредным ребенком на земле. Это было его идеей фикс - испортить жизнь всем, кто его окружает. Сестра - и та в какой-то момент начала испытывать на себе этот протест против постоянных переездов. Но злиться на сестру Томас долго не мог, поэтому быстро решил, что будет портить жизнь всем, кроме нее. К тому же она все равно редко бывает дома. Да и где их дом?!

Так что, приехав в отель Палермо, Томас решил, что и здесь они не задержатся надолго, и принялся за свое с удвоенной силой. Но потом Гвен пришла как-то ночью и сказала, что, скорее всего, они останутся, и он пойдет в школу. Так что ему спешно пришлось налаживать со всеми отношения. Поэтому он и подошел сегодня к этой чокнутой парочке. Следил за ними, портил им жизнь, мучил их кошку, а сегодня проснулся и решил, что нужно как-то собраться с духом и попросить у них прощения. Хотя бы за кошку. Он планировал это все утро и весь день, убеждал себя, что это несложно, что нужно лишь начать, но когда осмелился подойти, когда заглянул им в глаза...

Томас поежился, соскочил с дивана и побежал проверять, закрыта ли дверь. Черная дверь. Томас вздрогнул, отдернул руку, словно дверная ручка была докрасна раскалена, попятился назад. «Что это? Это сон? Я сплю?» Он огляделся. Нет, кажется, это был не сон. Во сне все было черным. Во сне он не чувствовал своего тела, не слышал звуков. А здесь все было иначе. Даже телевизор работал, выдавая давно охрипшими динамиками крики какой-то девушки. «Значит, не сплю». Томас начал дышать. «Значит, это не сон».

Он вернулся на диван, но фильм ужасов, который он смотрел, перестал казаться страшным. Можно было попробовать выключить свет, но Томас боялся, что так он точно заснет и не дождется Гвен. Девушка на экране снова закричала. Выбравшееся из морской бездны чудовище протянуло через окно к ней свои щупальца. Томас устало зевнул. «Нет, бесплатное кабельное телевидение - это, несомненно, плюс, – решил он не без грусти. – Но если можно остаться и больше никуда не переезжать, то я готов жить и без кабельного телевидения». Девушка на экране закричала, зазвенели разбившиеся окна.

Томас зевнул, положил голову на спинку дивана. Веки стали тяжелыми. «Я не засну, – попытался он убедить себя. – Я просто так полежу, пока не придет Гвен или пока голова не станет снова легкой, как это бывает утром». Томас закрыл глаза, почувствовал, что засыпает, вскочил на диване, затряс головой, старательно вглядываясь в экран, просидел так пару минут и снова начал клониться набок.

Когда Гвен наконец-то пришла, он уже крепко спал. Электронные часы показывали половину двенадцатого. По телевизору транслировали документальный фильм о безумных мотоциклистах, которые сначала прыгали на мотоциклах через дюны и скалы, а затем наперебой хвастались друг перед другом, у кого из них больше всего переломов и шрамов.

Гвен осторожно села на диван, чтобы не разбудить брата, и какое-то время бездумно смотрела на экран, слушая рев мотоциклов и смех безумных гонщиков, затем подумала: «На кой черт я это смотрю?» - и выключила телевизор.

- Я все-таки дождался тебя, – сонно сказал Томас, открывая слипающиеся глаза.

- Спи, – бросила ему Гвен, укрывая одеялом.

- Не могу, – Томас зевнул и начал рассказывать о своем сне. – Ты ведь знаешь, что я боюсь его.

- Знаю, – Гвен потрепала его за волосы. – Но теперь я здесь, так что спи.

- А ты разбудишь меня, если увидишь, что мне страшно?

- Конечно, разбужу, – заверила она, хотя с трудом представляла, как сможет понять, что он боится во сне.

«Главное, что Томас верит в это», – подумала она, однако сомнения и тревоги все равно остались. «Ему всего шесть. Что могло его так напугать? Какой-нибудь фильм? Но разве фильмы пугают пустотой и тишиной? А эта темнота? А дверь?»

Томас заснул, но Гвен еще долго смотрела на него, словно действительно пыталась понять, что ему снится. «А что если с ним начнет происходить то же, что и с матерью?» Она попыталась прогнать эти мысли, но у нее ничего не вышло. Аппетит пропал. По дороге в отель Гвен только и могла думать, что об ужине, но теперь ей нужно было скорее пиво или таблетка успокоительного. Воспоминания, дурные предчувствия. Иногда ей даже начинало казаться, что болезнь матери может передаться не только Томасу, но и ей самой. Что они будут делать тогда? Гвен сделала себе бутерброд, заставила себя поесть и легла спать.

Утром, она не стала будить Томаса, зашла в кафе и договорилась с Осторе, что если ее брат не придет к девяти часам завтракать, то нужно будет кого-нибудь послать к нему и напомнить о еде. Автобус до Честона опоздал на пятнадцать минут, и Гвен всю дорогу нервничала, что не успеет вовремя на работу. Парфюмерный отдел, в который ей удалось устроиться, был лучшим, что подворачивалось за последний год, и терять это место крайне не хотелось, особенно если учитывать, что здесь наконец-то удалось завести друзей. Гвен, по крайней мере, надеялась, что удалось.

Одну из них звали Мэдди Ламберт, она была почти одного возраста с Гвен и работала в соседнем отделе, другого звали Кейн Вебер, он был старше Гвен почти вдвое, и именно ему она была обязана своей новой работой. Вебер, кстати, и предложил ей помочь устроить Томаса в школу. Предложение это было сделано крайне осторожно, ненавязчиво, но все равно вызвало у Гвен недоверие, заставив Вебера выдать место своей работы.

- Отдел социальной защиты? - она нервно облизнула губы. Страх вспыхнул с такой силой, что у нее онемели ноги. - Я думала, что вы... Думала, что... – Гвен хотела встать, но не могла.

- Не бойся, - попытался успокоить ее Вебер. - Я не причиню тебе вреда.

- Вот как? - Гвен нервно поджала губы, ругая себя за чрезмерную доверчивость. «Я рассказала ему все! Все, черт возьми!» - О чем я только думала?!

- Тебе нужно было выговориться.

- К черту! - Гвен снова попыталась подняться.

Бежать! Снова бежать! Бежать из Аризоны, бежать из Техаса, бежать из Луизианы! Особенно из Луизианы, потому что какой бы мрачной ни была жизнь Гвен в родном городе, но она любила ее. Любила свой дом, свою работу, Томаса. Особенно Томаса.

Мальчик появился, когда мать уже была больна, и Гвен больше всего боялась, что это как-то повлияет на него, передастся ему. Она даже призналась в этом одному из школьных учителей, который всегда хорошо относился к ней. Он выслушал ее и убедил, что мать ее вовсе не безумна.

- Просто она иногда слишком буквально воспринимает некоторые законы Божьи, - так он сказал тогда.

«Слишком буквально», - вспомнила эти слова Гвен спустя четыре года, когда мать окончательно спятила и пустила себе пулю в лоб, решив, что у нее в голове поселился демон. «Слишком буквально».

Гвен вернулась с работы, увидела мать в кресле-качалке на крыльце дома, и первым, о чем подумала, был Томас. Видел ли он? Слышал ли? Пострадал? Гвен нашла его в своей комнате, укрыла одеялом, стараясь не разбудить, спустилась вниз и позвонила шерифу.

- А ты уверена, что мать мертва? – спросил он не то недоверчиво, не то как-то устало.

- Уверена ли я? - Гвен вышла на крыльцо, насколько это позволил телефонный провод. – У нее мозги видно, шериф. Или вы хотите, чтобы я ей пульс проверила для верности? - она прислушалась, но шериф не ответил. - Алло? - Гвен растерянно посмотрела на трубку. Не было ни гудков, ни ответа.

Где-то далеко скулила соседская собака. Жирная муха ползала по окровавленному затылку... Не матери, нет. Гвен давно перестала считать эту женщину матерью. Ее мать осталась в светлом прошлом, которое хочется вспоминать снова и снова, а эта растолстевшая, свихнувшаяся на вере женщина была кем угодно, но только не матерью.

Доктор Лерой, приезжавший два года назад лечить Томаса, выслушал его мать, выслушал ее жалобы и размышления о природе болезни сына, встретился на следующий день с Гвен и передал ей пару брошюр о больных шизофренией.

- Я не утверждаю, что твоя мать серьезно больна... - вкрадчиво сказал он, не зная, как отреагирует Гвен. - Но будь осторожна, приглядывай за ней... А лучше за Томасом. - Он заглянул Гвен в глаза и улыбнулся. - Это не так страшно, но лучше быть начеку. - Он снова улыбнулся, увидев, что Гвен все поняла.

Брошюры, которые он дал ей, она прочитала по несколько раз, но мало что поняла. Конечно, описанные там симптомы можно было при желании заметить у матери, но это если только очень сильно этого хотеть. Была среди этих брошюр и та, что рассказывала о шизофрении у детей.

Гвен наблюдала за братом почти год, но не заметила ни одного симптома, тогда как у матери они начинали проявляться достаточно явно. Она то целыми сутками стояла на коленях, бормоча что-то бессвязное себе под нос, то обвиняла Гвен во всех смертных грехах, которые только может совершить девушка-подросток. Она хотела заставить ее ходить в церковь, хотела заставить Томаса часами молиться, стоя рядом с ней на коленях. Она восприняла ветрянку сына за наказание Господа, посланное ему за... Причин было много, но Гвен не нашла смысла ни в одной из них.

Гвен не обвиняла церковь в болезни матери. Она знала людей, которые ходили туда довольно часто, и ничего с ними страшного не происходило. Церковная истерия не была диагнозом. Это был один из симптомов. Как и ненависть к Гвен. Она понимала это, поэтому старалась не обижаться. Ее ненавидела не мать. Ее ненавидела болезнь, а мать... Мать осталась в прошлом. В хорошем светлом прошлом. Лишь страх за Томаса становился с каждым днем все сильнее.

Он рос, и вместе с ним росла болезнь матери. Ближе к концу, в самые тяжелые дни, она даже не понимала, что это ее сын, звала Гвен и спрашивала, кто этот смышленый черноволосый мальчик, затем смотрела на свою дочь, замечала сходство и обвиняла ее в том, что она втайне от матери родила ребенка. Наутро она уже ничего не помнила, и Гвен надеялась, что Томас тоже ничего не запоминал. Пусть для него все это будет просто дурной сон. Просто ночной кошмар. А потом мать просыпалась утром, приводила себя в порядок, и все было как раньше - в светлом прошлом. Недолго, но было.

В эти дни она ходила в церковь, по магазинам, навещала старых знакомых, брала с собой Томаса и обижалась на Гвен за то, что та не хочет идти с ними. Гвен надеялась, что Томас запомнит именно это. Но он взрослел, а моменты затишья становились все более и более редкими. Однако грань всегда оставалась. Грань, переступить через которую можно было лишь однажды.

Стоя на веранде дома, держа в руке телефонную трубку и глядя на окровавленный затылок матери, Гвен впервые за долгие годы молилась, благодаря Всевышнего за то, что мать переступила эту грань именно так. Сколько лет она прятала оружие? Сколько лет планировала это? И кто знает, сложись все чуть иначе, кто мог бы стать жертвой? Почтальон, случайный сосед, прихожане в церкви, Гвен, Томас...

«Нет. Пусть лучше уж так». Гвен почувствовала, что у нее начинает кружиться голова и спешно отвернулась. Телефонная трубка выпала из ее рук. «А Томас? Видел ли он мать в таком виде?» Гвен прошла в комнату брата и оставалась рядом с ним, пока не приехал шериф. «Я уже видела все, что должна была видеть, может, и больше», – думала Гвен, наблюдая, как спит Томас.

Она услышала голос шерифа, вышла из комнаты. За окном загудела уезжающая машина с телом матери. Шериф задал пару вопросов. Гвен отвечала не задумываясь.

Нет, она не знала, что у матери есть оружие. Нет, она не слышала от матери разговоров о самоубийстве. Нет, ее не было дома, когда это случилось. Да, Томас был здесь. Да, с ним все в порядке. Нет, она не хочет, чтобы шериф спрашивал его о том, что здесь случилось. Почему? Потому что ему только шесть лет, черт возьми!

Гвен вышла на кухню и сделала себе кофе. Из окна было видно, как уезжает шериф. Из окна была видна часть веранды, где стоит кресло-качалка, в котором застрелилась ее мать. Неожиданно Гвен показалось, что она все еще там. Мысль была дикой, но достаточно яркой, чтобы потерять самоконтроль. «А что если Томас проснется, выйдет на веранду и увидит… Там никого нет, черт возьми!»

Гвен отпила кофе, обожгла губы, поморщилась. Перед глазами не было ничего, кроме картины, которую она увидела, вернувшись с работы. «Все уже не так. Ее уже забрали!» Гвен выглянула в окно, пытаясь разглядеть кресло-качалку. Ничего. Она вышла из дома. Ничего. Почти ничего, если не считать лужицы крови под креслом-качалкой. Словно сон. Сон, от которого уже никогда не сможешь проснуться. «Нужно убрать здесь все, пока не проснулся Томас».

Гвен принесла швабру и ведро с водой, отодвинула кресло-качалку в сторону. Скопившаяся под ним кровь была густой, как деготь. Гвен несколько раз меняла воду в ведре, но избавиться от пятна полностью так и не удалось – кровь пропитала старые доски. «Я это закрашу, – решила Гвен. – Куплю краску и…» Она подняла глаза, увидела застывшие на стене ошметки мозга. Свежие, со вкраплением белых крошек костей расколовшегося при выстреле черепа. «Ничего. Так даже лучше. Хороший повод, чтобы перекрасить весь дом или хотя бы веранду. Почему бы и нет?»

Гвен почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Выпитый кофе подступил к горлу. Она закрыла глаза, заставила себя успокоиться, вытерла стену, подвинула кресло-качалку так, чтобы пятно под ним не бросалось в глаза, отошла в сторону, желая убедиться, что все чисто. Кресло качнулось. Гвен нахмурилась. «Ветер. Это всего лишь ветер». Она вернулась в дом, проверила, спит ли Томас, долго сидела в его комнате, стараясь ни о чем не думать, затем переоделась, легла в кровать, пытаясь заснуть.

Воображение вернуло ее на пару часов назад. Веранда, кресло-качалка, мать, кровь капает на старые доски, кусочки мозга медленно сползают по стене. Гвен вскочила с кровати и включила свет. Тело вспотело и дрожало. «Я заснула? Я просто заснула!» Гвен закрыла глаза. Темнота. Тишина. «Сон. Это всего лишь сон». Она проверила Томаса и снова легла, но на этот раз свет выключать не стала.

На следующий день она долго думала о том, что будет лучше: взять Томаса с собой на работу или остаться здесь, дома, с ним. Ни один из вариантов особенно не подходил. С одной стороны был душный бар, с другой... С другой дом, где мать днем ранее покончила с собой... Воображение включалось и работало, работало, работало... Можно было, конечно, отпроситься с работы и поехать куда-нибудь с Томасом, но Гвен чувствовала, что из этого точно не выйдет ничего хорошего. Веселиться сейчас она не могла, а просто так слоняться без дела - проще было бы остаться дома. Единственной надеждой стала подруга.

Ее дети были почти одного с Томасом возраста, они дружили, и Лорель, по мнению Гвен, была одной из самых лучших матерей в мире. К тому же она нравилась Томасу, а Томас нравился ей. Гвен позвонила подруге и договорилась оставить у нее брата. Бар закрывался далеко за полночь, и она планировала вечером отпроситься, но Лорель убедила ее, что если Томас останется у нее на ночь, то совершенно никого не стеснит.

- Да и тебе, наверное, нужно немного побыть одной, - сказала Лорель. - Ну или отвлечься. - Она многозначительно посмотрела на Гвен и начала рассказывать, как не могла найти себе места, когда ушел первый муж. - Вот только с моими детьми тогда посидеть было некому, а с твоим есть.

- С моим? - Гвен задумалась, пытаясь понять, нравится ей это сравнение или нет.

Представляла ли она когда-нибудь Томаса своим сыном? Возможно. Особенно после того, как мать сама временами начинала считать так. Может быть, с физической точки зрения это и представлялось Гвен с трудом, но психологически - она иногда рассматривала такую возможность. Особенно в последние годы, когда состояние матери стало резко ухудшаться. Да и Томас, Гвен почти была уверена в этом, неосознанно считал ее больше чем сестрой.

- Если хочешь, то можешь сегодня напиться, - посоветовала Лорель, хитро подмигивая. - Иногда это помогает.

- Возможно, - согласилась Гвен, но про себя подумала, что потерять мужа и потерять мать - это не одно и то же. Правда, какое из двух зол протекает болезненнее, она так и не смогла понять.

«Наверное, все дело в том, каким был муж и какой была мать. И сколько времени люди прожили вместе. Как прожили. Какие между ними были отношения. Сколько накопилось обид». Гвен поймала себя на мысли, что не испытывает к матери ничего, кроме благодарности - она ведь могла взять оружие и натворить столько бед, что голова пошла бы кругом, а так тихо и спокойно... К тому же она могла убить Томаса, но не убила. Неизвестно, как бы все обернулось, если он не смог заснуть и спустился вниз, когда мать пыталась избавиться от демона в своей голове! «И как я только не смогла заметить этого?!»

Гвен ехала на работу и не могла перестать обвинять себя в том, что упустила из вида произошедшее у матери ухудшение. «А если бы заметила? Что тогда? Что я могла сделать? Вызвать врачей? Но ведь ее уже осматривали врачи. Никто не может запереть человека в психушку, если он не причиняет никому вреда. Он должен жить дома, с семьей. Жить, пока ему однажды не придет в голову, что настало время положить конец этой жизни».

Гвен вспомнила совет подруги и решила, что напиться - это не так бессмысленно, как ей казалось вначале. Она отработала свою смену до конца, настойчиво строя планы, чем займется, когда будет свободна, но выйдя из кафе, решила, что отправится к Лорель, заберет Томаса и поедет домой. Напиться можно и дома. К тому же и напиваться-то не обязательно - чуть взбодриться, чтобы не мерещилась всякая ерунда.

Гвен остановилась у дома подруги, увидела, что свет не горит, и решила, что Томас уже спит. «И о чем я только думала? - возмутилась она, отчитывая себя за то, что не учла, который сейчас час. - Похоже, действительно остается только напиться». Гвен долго сидела в машине, бездумно наблюдая за тем, как ветер треплет вывешенное на веревке детское белье. «Нужно ехать домой», - твердила она себе, но желания снова оказаться там, где, казалось, до сих пор витает дух матери, не было, к тому же если учесть, что в доме этом ей придется быть одной. «Но и не здесь же стоять».

Гвен заставила себя включить зажигание. «Фиеста» недовольно заурчала и повезла ее домой. Темнота пугала, но воображение молчало. Молчало до тех пор, пока Гвен не оказалась на крыльце своего дома. Мрак скрыл кресло-качалку, нарисовав на его месте черный силуэт. И ветер. Ветер оживил этот мираж. «Что бы сейчас сказала мать, если бы была жива? Почему я не привезла Томаса? Или почему осмелилась прийти сама? А может, даже не заметила бы меня, приняв за очередного демона, которые вертятся возле нее, пытаясь забраться в голову? В ее больную голову».

Гвен вошла в дом и включила везде свет. Страхи развеялись, оставив щемящее чувство пустоты. Есть не хотелось, спать тоже. Гвен включила телевизор и заснула на диване, убаюканная голосами героев ночного фильма. Ей приснилось что-то из детства, что-то из того светлого времени, о котором чем взрослее становишься, тем больше хочется вспоминать.

Когда Гвен проснулась, она не помнила своего сновидения, но продолжала улыбаться. Утро скреблось в окна яркими лучами. Гвен закрыла глаза, не желая просыпаться, но и не собираясь засыпать снова. Разум находился в пограничном состоянии - не воспринимая реальность, но и не отказываясь от нее, и ей хотелось продлить это как можно дольше. Голова была легкой и свободной от тяжелых мыслей, но где-то в глубине Гвен знала, что стоит ей окончательно проснуться - и легкость будет немедленно заполнена чем-то крайне тяжелым. Поэтому она просто лежала на диване не открывая глаз и медленно продолжала просыпаться. Не хватало только криков Томаса, к которым она успела привыкнуть за последние годы. Следом за воспоминанием о брате в памяти появились звуки шагов матери. Она проходит мимо нее, что-то ворчит себе под нос.

Гвен улыбнулась, вспоминая себя маленькой девочкой. Затем девочка повзрослела. Шаги матери стали более тяжелыми. Ее бормотание - более бессвязным. Улыбка на губах Гвен поблекла, смазалась. Голос матери зазвучал в ушах, выплевывая оскорбления. Гвен перестала улыбаться, поджала губы, заставляя себя молчать. Голос матери стих. Где-то далеко хлопнула входная дверь.

«Все, хватит, надо просыпаться!» Гвен беспокойно заворочалась, чувствуя приближение чего-то недоброго. Наступила абсолютная тишина. «Все, хватит! Хватит! Хватит!» Гвен отчаянно пыталась заставить глаза открыться. Тишина зазвенела в ушах, достигая апогея. «Черт!» Гвен зажмурилась, ожидая услышать выстрел, но выстрела не было. Ничего не было.

Она осторожно подняла голову, огляделась. Диван, гостиная, за окнами утро. Большой дом пуст. Уже пуст. Гвен поднялась на ноги, умылась, сварила себе кофе и вышла на крыльцо. Кресло-качалка, в котором умерла мать, неподвижно стояло недалеко от входа. «Нужно было вчера напиться», - хмуро подумала Гвен, отвернулась, вглядываясь в разросшийся кустарник, окруживший дом, сделала несколько глотков кофе. Она вспомнила утренний сон и непроизвольно поморщилась. Хватит с нее спать в этом доме одной! Нужно забрать Томаса, нужно...

Она вздрогнула, резко обернулась. Кресло матери медленно раскачивалось. «Но ведь ветра нет!» – Гвен могла поклясться в этом. Она закрыла глаза, тряхнула головой. Кресло замерло, застыло. «Показалось?» Гвен демонстративно отвернулась, словно ребенок, который притворяется, что не смотрит. Кресло снова качнулось. Сердце тревожно замерло.

«Опять показалось?»

Гвен посмотрела на кресло - неподвижно. Она снова притворилась, что не следит за ним, сделала несколько жадных глотков кофе. Кресло снова качнулось. Гвен не почувствовала дуновения ветра, но заметила, как трепетали листья кустарника. «Вот и вся фантастика», - безрадостно подумала она, но за креслом следить не перестала…

Позже в машине, по дороге к Лорель, Гвен рассмеялась над своими страхами, но ночью они вернулись с новой силой. В какой-то момент она даже всерьез задумывалась над тем, чтобы лечь в комнате брата, решив, что виной всему ее одиночество. Она ходила по дому и думала, думала, думала. Одной из пришедших в голову мыслей была догадка, что Томас знает о смерти матери. Может быть, видел, может быть, слышал выстрел, вообразив все остальное. Гвен не была уверена, что он действительно спал, когда она заходила к нему. Он мог притворяться, мог вообразить все остальные детали на основе фильмов, комиксов, мультфильмов. «Он ведь даже ни разу не спросил меня о матери!»

Гвен заглядывала в детскую, долго смотрела на Томаса, убеждалась, что он действительно спит, и уходила снова бродить по дому. Пару раз, особенно когда время перевалило за полночь, видение раскачивающегося кресла-качалки на крыльце становилось таким сильным, что Гвен едва смогла сдержать себя утром, чтобы не сжечь его. «Но тогда я буду как мать. Ничуть не лучше». Она смотрела на кресло до тех пор, пока Томас не вышел на улицу и не потянул ее обратно в дом завтракать. Ближе к обеду пришли две старых подруги матери и сказали, что церковь и прихожане хотят лично организовать похороны. Гвен не возражала, единственным ее недовольством было то, что женщины обсуждают это слишком громко и брат может услышать их.

- Разве Томас не знает? – спросила одна из женщин.

- Но ведь это была его мать! - возмутилась другая. Гвен пожала плечами, стараясь быстрее закончить этот разговор, но когда старые подруги матери стали настаивать, чтобы она привела к ним Томаса, разозлилась, едва не выставив их из дома силой.

- Она выстрелила себе в голову! - не столько сказала, сколько прошипела Гвен. - Ее кровью пропиталась доски на крыльце, и их теперь невозможно отмыть, ее мозги я едва смогла оттереть со стены. Никто не знает, где она нашла оружие! Никто не знает, сколько времени она его хранила, как планировала его применить, когда. Вы не думали, что она могла прийти на службу и вышибить мозги, например, вам? Или мне, когда я вернусь с работы слишком поздно? Или Томасу? - она раскраснелась и тяжело дышала.

Женщины переглянулись, посоветовали ей успокоиться, что-то пробормотали о путях Господних и ушли, задержавшись на пару минут на крыльце, чтобы посмотреть на кресло-качалку и что-то обсудить. Гвен попыталась отыскать брата. Он был в своей комнате, стоял у окна и смотрел на пустой двор.

- Почему ты кричала на этих женщин? – спросил Томас.

- Кричала? – Гвен проследила за его взглядом. – Ты что... подслушивал нас?

- Они ведь были подругами моей матери?

- Почему... Почему были? – Гвен поежилась, чувствуя недоброе.

«Томас знает. Все знает. Может, даже видел мать после совершенного самоубийства, или же подслушал, как я разговаривала с шерифом, или... Или догадался сам». В последнее верилось меньше всего, но сейчас Гвен была готова к чему угодно.

- И почему ты сказал, что они были подругами только твоей матери? Она ведь была и моей матерью тоже.

- Это другое, – сказал Томас, и больше Гвен не удалось вытянуть из него ни одного слова.

Он врал, уходил от темы, вспоминал вдруг забытые игры, рассказывал о детях Лорель, с которыми провел вчерашний день, снова врал, просил что-то купить ему. В какой-то момент Гвен решила, что он действительно ничего не знает – просто детские слова, недостойные того, чтобы уделять им много внимания. «А может, он просто не может понять этого, – с надеждой подумала она. – Догадывается, но не может сложить наблюдения воедино. К тому же он уже привык, что мать подолгу не замечает его, словно его и нет. Может быть, даже если я возьму его завтра на похороны, то он ничего не поймет». Гвен начала досадовать, что накричала на приходивших подруг матери, и отчитала себя за несдержанность, но уже вечером снова позвонила Лорель и договорилась оставить у нее Томаса на следующий день.

На похоронах она почти не разговаривала, радуясь тому, что люди считают ее подавленной случившимся, чтобы общаться. Несколько раз ее попытались отчитать за то, что она не привела с собой брата, но сначала за нее вступился доктор Лерой, а затем шериф. Он появился на кладбище и, судя по всему, пришел не проститься с покойной, а поговорить с Гвен. Дождавшись удобного момента, он отвел ее в сторону и бегло расспросил о том, как себя чувствует Томас, пообещав, что пришлет к ней социального работника в ближайшие дни.

- Социального работника? – растерялась Гвен. – Зачем социального работника?

- Ты еще ребенок, а Томасу нужен уход и… – шериф замолчал, увидев, как вспыхнули щеки Гвен. – Ты просто не понимаешь, как сложно будет...

- Я работаю, и я не ребенок. К тому же... – Гвен постаралась успокоиться. – К тому же последние два года мать практически не заботилась о нем. Это делала я, шериф. Понимаете? И я могу позаботиться о нем сейчас. – Она замолчала, не зная, что сказать еще.

Шериф нахмурился, тяжело вздохнул, положил ей тяжелую руку на плечо, снова вздохнул и снова заговорил о социальном работнике, только на этот раз сделал это издалека, объясняя Гвен, что вырастить Томаса ей не по силам, что это большая ответственность.

- А то, что до этого его растила больная шизофренией женщина, нормально?! – вспылила Гвен, выслушала новую историю своей несостоятельности и едва сдержалась, чтобы не послать шерифа к черту. «Забрать Томаса? Как бы не так!»

- Может, никто и не хочет забирать его у тебя, – попыталась успокоить ее вечером Лорель. – К тому же это ведь будет социальный работник, а не пристав, которому поручено забрать у тебя брата. Дом у тебя есть, работа тоже. Поговорите, скажешь, что не отдашь Томаса, может, даже получишь какую-нибудь помощь.

- Да не нужна мне никакая помощь! – отмахнулась Гвен, но слова подруги немного успокоили ее. «Может быть, действительно все эти страхи не имеют основания? – думала она. - Не становиться же мне такой, как мать, подозревая всех и во всем?!» Сравнение помогло сильнее слов подруги. «И то правда, это ведь просто социальный работник».

Несколько дней ей удавалось думать именно так, затем она стала забывать о предстоящем визите. «Может быть, шериф передумал? Может быть, у них есть более важные дела, чем навещать тех, кто может справиться и без них? А может, они просто решили забыть обо мне?» В последнее хотелось верить больше всего, но надежды не оправдались.

Прошло чуть больше недели после похорон матери. Гвен и Томас убирались во дворе. Синий седан, лучшие годы которого остались уже далеко позади, остановился у их дома. Гладко выбритый мужчина лет сорока вышел из машины. На нем был надет серый костюм. Черные ботинки запылились. В руках потертая кожаная сумка. Русые волосы коротко пострижены. Гвен не сразу поняла, кто он, и долго не обращала на него внимания, а он просто стоял и смотрел на нее и Томаса. Пять минут, десять...

- Мисс Мороу? – позвал он охрипшим голосом, достал платок и высморкался. - Меня зовут Рон Адамс. Шериф просил заехать к вам и...

- У нас все хорошо! - выпалила, не задумываясь, Гвен. - Нам не нужна помощь, и у нас нет никаких жалоб или пожеланий. - Она уставилась на Адамса, но он молчал, переводя взгляд с нее на Томаса и обратно.

- Не возражаете, если я поговорю с мальчиком? Томас? - он открыл свою папку. - Его ведь так зовут, да?

- Да, но зачем....

- Томас! - Адамс дружелюбно помахал рукой. - Не бойся. Подойди ко мне. - Он опустился на корточки, чтобы быть с мальчиком примерно одного роста. Гвен наблюдала за ним, пытаясь заставить себя не нервничать. - Чем занимаешься, Томас? – спросил ее брата Адамс. Томас насупился, опустил голову. - Не бойся. Я хочу быть твоим другом, – Адамс посмотрел на Гвен. - Ведь так, мисс Мороу?

- Да, - нехотя согласилась она. - Скажи ему, Томас, что мы делали?

- Вы ведь убирали двор? - помог ему Адамс. Томас кивнул. - Отлично. А ты? Что именно делал ты? Подметал, собирал мусор или... – Адамс не договорил, потому что Томас резко развернулся и побежал прочь. - Что это с ним? – спросил он Гвен. Она растерянно пожала плечами.

- Не знаю. Обычно он ведет себя немного лучше, но это... Это ведь мальчишка. - Она улыбнулась, надеясь смягчить этим Адамса. Адамс задумался на мгновение, затем осторожно кивнул.

- Очень необщительный мальчик. Он всегда был таким или стал после смерти матери?

- Что? Нет. Он нормальный. Просто... Просто я даже не знаю, что на него нашло.

- А при матери он вел себя так же? Не поймите меня неправильно, но для ребенка в таком возрасте важен авторитет, а вы просто его сестра. Возможно, он просто выражает свое нежелание подчиняться вам и ждет, когда вернется мать? Родители, как правило, имеют влияние на детей. Особенно в таком возрасте, поэтому...

- У его матери была шизофрения, мистер Адамс, - оборвала его Гвен, отчаянно пытаясь выглядеть приветливо. - Его растила я. И я для него авторитет.

- Вот как, – Адамс что-то хмыкнул себе под нос. - Тогда докажите мне это.

- Что? - растерялась Гвен.

- Прикажите ему вернуться и поговорить со мной.

- Приказать? А вы не думали, что просто не понравились ему, может быть, даже напугали его?

- Я?! - Адамс натянуто рассмеялся. - Не говорите ерунды, мисс Мороу. У меня трое детей. Дети любят меня.

- Это ваши дети вас любят, мистер Адамс. Вы их отец. А для Томаса вы - незнакомец, которого он видит впервые. Не забывайте к тому же, что он рос без отца и любой мужчина для него всегда чужак.

- Просто прикажите ему вернуться и поговорить со мной.

- Нет, – Гвен попыталась отыскать взглядом Томаса, но не смогла. - У него недавно умерла мать. Я не знаю, видел он это или нет. И если вы думаете, что я буду заставлять его разговаривать с человеком, который ему неприятен или которого он боится, то вы сильно ошибаетесь.

- Дети не боятся меня, - продолжая улыбаться, почти прошипел Адамс.

- Почему? - Гвен пожала плечами. – Мне, например, когда я была маленькой, вы бы не понравились, может быть, я бы даже испугалась вас.

- Мы говорим не о вас, мисс Мороу.

- Верно. О Томасе. Но если он... - она замолчала, увидев, как брат идет, катя перед собой велосипед. Он остановился перед Адамсом, показал на спустившее колесо и протянул ему ключ.

- Почини!

- Починить? - Адамс снова присел на корточки. - Боюсь, при помощи ключа это не починить. Разве тебе не говорили об этом? - он увидел, как Томас покачал головой, и снисходительно улыбнулся. - Видите, мисс Мороу, ваш брат совершенно не боится меня. Уверен, если вы оставите нас наедине на пару минут, то мы подружимся. Что скажешь, Томас? Хочешь поговорить со мной?

- Лучше почини.

- Починю, но для этого потребуется заменить колесо. У тебя есть новое колесо?

- А ее друг мог починить так, - сказал Томас, указывая на Гвен.

- Друг? - улыбка Адамса стала шире. - Значит, у твоей сестры много друзей?

- Я не знаю. – Томас нахмурился, опустил голову, не сводя глаз с колеса.

- А друзья твоей сестры... Они часто бывают здесь?

- Не знаю. Так ты не починишь мне колесо?

- Они не мешают тебе? Не шумят, когда ты спишь или...

- Ну хватит! - вспылила Гвен, окончательно потеряв терпение. - Чего вы добиваетесь, мистер Адамс?! Хотите услышать, что я не уделяю брату достаточно внимания? Это не так. Хотите узнать, как часто я меняю своих друзей? Томас не знает этого. Хотите заставить его сказать, мешаем мы ему спать или нет? Он не скажет вам, потому что кроме меня в этом доме вечером больше никого не бывает. Что еще, мистер Адамс?

- Еще? - он нахмурился, не придав предыдущим словам никакого значения. - Вы сказали, что ваша мать была больна. Как думаете, это не могло передаться Томасу?

- Томасу? - Гвен нервно шмыгнула носом. - Нет. Могло, но не передалось. Я наблюдала за ним, читала об этом литературу и...

- А вам?

- Что?

- Вам это могло передаться? Вы никогда не замечали за собой необъяснимого беспокойства, тревоги, подозрительности к незнакомым людям? - он смотрел на Гвен, ожидая ответа, а губы его продолжали улыбаться. - Подумайте об этом, мисс Мороу. Потому что если ваша мать действительно была серьезно больна, то не мне вам говорить, как это может быть опасно. - Он многозначительно посмотрел на Томаса. - Особенно для ребенка, который вынужден жить с больным человеком.

- Я не больна! - прошипела Гвен, начиная злиться на Томаса за то, что он крутится возле них со своим велосипедом.

- Не нужно злиться, мисс Мороу, - тут же подметил Адамс. - Это всего лишь моя работа. - Он устремил свой взгляд к дому. - Не возражаете, если мы посмотрим комнату Томаса?

- Нет, но где, если честно, вы были предыдущие шесть лет?

- Предыдущие шесть лет ваша мать была жива, – Адамс снисходительно улыбнулся и жестом предложил Гвен идти вперед. На крыльце он остановился, посмотрел на кресло-качалку. - Говорят, ваша мать сделала это здесь?

- Да. Говорят… – Гвен открыла входную дверь, крикнула Томасу, чтобы он не уходил далеко от дома. - Кажется, вы хотели посмотреть комнату брата?

- Хотел. – Адамс не двигался, просто стоял и смотрел на кресло. - Могу я спросить вас, мисс Мороу, что вы почувствовали, когда нашли свою мать? Судя по тому, что вы мне сказали сегодня, у вас не было к ней теплых чувств.

- Она была больна, мистер Адамс. Что вы хотите услышать? Желала ли я ей смерти? Хотела ли, чтобы умерла моя мать? - Гвен встретилась с ним взглядом и сказала «нет». - А теперь, если вы не против, давайте посмотрим комнату Томаса.

- За этим я и здесь, – Адамс снова улыбнулся.

Эта улыбка уже начинала бесить Гвен. Она хотела верить ему, хотела верить в честность и мудрость этого человека, но не могла. Все в нем было каким-то фальшивым. Может, лишь ботинки, пыльные и грязные, были более-менее правдивы. Все остальное - фарс, фальшивка. Гвен вошла в комнату брата, открыла окно, выгоняя застоявшийся воздух.

- Согласна, придется сделать скоро ремонт, но... - она всплеснула руками. Адамс снова улыбнулся, кивнул, однако Гвен так и не смогла понять, согласен он с ней или это еще одна фальшивка.

- Скажите, мисс Мороу, а эту комнату для Томаса выбирали вы или ваша мать?

- Эту комнату? - она насторожилась, ожидая подвоха. - Не помню. Кажется, вместе. Не знаю. Какое сейчас это имеет значение?

- Ну, вы говорили, что ваша мать была больна, а комната выбрана удачно, к тому же когда мальчик только родился, осмелюсь предположить, что здесь было уютно. – Адамс долго смотрел на Гвен, ожидая ответа, но она настырно решила молчать. - А ваша комната, мисс Мороу? Мы можем посмотреть ее?

- Это еще зачем?

- Я социальный работник, мисс Мороу. В мои обязанности входит смотреть, анализировать, делать выводы.

- Да? И какой вывод вы хотите сделать, осмотрев мою комнату?

- Пока никакой, но надеюсь, что в итоге он окажется верным, – Адамс породил еще одну улыбку. Гвен отвернулась, скрывая гримасу отвращения.

- Пойдемте.

Она отвела его в свою комнату, решив, что не станет ничего объяснять, не станет оправдываться. Кровать не убрана - плевать, это ее дело. Косметика разбросана по столу, вещи на спинках стульев - и что, разве это не принадлежит ей?

- Давно здесь делали ремонт? – спросил Адамс, осматриваясь и совершенно не замечая беспорядок.

- Не помню, а что?

- Судя по моим наблюдениям, лет семь назад, возможно, даже больше. - Он дождался, когда Гвен согласно кивнет. - Не ошибусь ли я, если скажу, что после рождения Томаса у вас никогда не делали ремонт?

- Выходит, что так, – Гвен растерянно пожала плечами.

- А ваша мать? В ее комнате такой же беспорядок? - Адамс увидел, как напряглась Гвен. - Или же нет? - он подумал, что, возможно, эта девчонка могла занять комнату матери, как только та умерла. Почему бы и нет? Вот и объяснение этого беспорядка. - Мы можем посмотреть комнату вашей матери, мисс Мороу?

- Комнату матери? - она пожала плечами, вышла в коридор. - Там в основном иконы и... Я не заходила туда с того дня, когда... – Гвен замолчала, открыла дверь и пропустила Адамса вперед. - Не возражаете, если я не буду заходить? – спросила она.

Адамс не ответил, переступил порог, огляделся. Комната была просторной, но крайне мрачной. Тяжелые шторы скрывали окна. Лики святых застыли на стенах. От их укоризненного взгляда, казалось, невозможно укрыться. Большая кровать стояла посреди комнаты, разделяя окно и входную дверь. Постельное белье на ней было чистым, но крайне дешевым. Старый бельевой шкаф неуклюже сутулился напротив кровати. Адамс подошел к нему, заглянул внутрь.

- Когда ваша мать в последний раз покупала себе что-нибудь из одежды? – спросил он Гвен.

- Из одежды? – она попыталась вспомнить, но не смогла. – Не помню, а что?

- Из того, что я вижу, она, судя по всему, была у вас аскетом. Вы никогда не ссорились с ней по этому поводу? Она никогда не пыталась запретить вам покупать новую одежду, косметику? Никогда не хотела, чтобы вы одевались чуть скромнее, проводили больше времени дома?

- Не понимаю, к чему вы клоните.

- Вы часто с ней ссорились?

- Ссорились? – Гвен вдруг захотелось захлопнуть дверь и оставить Адамса навсегда в этой больше похожей на камеру в тюрьме, чем на спальню, комнате. – Причем тут это?

- Просто пытаюсь понять. – Он жестом предложил ей войти. – Скажите, мисс Мороу, что вы чувствуете, находясь здесь?

- Ничего. – Гвен с трудом сдерживала желание подойти к окну и раскрыть шторы.

- А сейчас? – Адамс закрыл входную дверь.

Гвен резко обернулась.

- Какого черта вы делаете?! – на мгновение ей показалось, что в комнате не хватает воздуха. Адамс не двигался, просто стоял, наблюдая за ее реакцией. – Откройте, пожалуйста, дверь, – тихо попросила его Гвен.

- Вам страшно?

- Нет.

- Вы выглядите напуганной, мисс Мороу. Когда вы в последний раз заходили сюда? Месяц назад? Год назад? Пару лет?

- Не помню.

- Вы говорили, что мать ваша была больна. Как долго это продолжалось? Она причиняла вам боль? Заставляла вас стыдиться себя? Что вы почувствовали, когда она умерла? А Томас? В нем вы не видите продолжение своей матери? Не думаете о том, что можете наконец-то отплатить ей за весь тот вред, что она причинила вам? – Адамс выдержал небольшую паузу. – Мисс Мороу?

- Убирайтесь, – процедила сквозь зубы Гвен.

- Это просто стандартная процедура. Просто вопросы, которые я должен задать.

- Я сказала, убирайтесь! – Гвен шагнула к нему, заставив машинально попятиться.

- Вы же сами сказали, что ваша мать была больна. Разве я не должен проверить вас, чтобы понять, способны ли вы заниматься воспитанием своего младшего брата?

- Способна. Еще как способна. Довольны? А теперь убирайтесь. Дверь прямо за вашей спиной, мистер Адамс. – Она сделала еще один шаг к нему, надеясь, что он снова попятится, но он лишь слабо улыбнулся.

- Успокойтесь, мисс Мороу, – охрипший голос Адамса стал на удивление мягким. – За десять лет работы я общался с сотнями людей в подобных ситуациях, и поверь мне, я уже видел все.

- Я люблю Томаса, мистер Адамс, – тихо сказала Гвен, однако злость в ее голосе продолжала звучать. – Я смогу позаботиться о нем, и я никогда не причиню ему вреда. И можете не сомневаться – Томас любит меня и хочет остаться со мной.

- Ничуть не сомневаюсь, что это так, мисс Мороу, – снисходительно улыбнулся Адамс. – Дети в его возрасте, как правило, привязаны к своим родителям или родственникам вне зависимости о того, хорошо им с ними или нет. – Он вышел из комнаты. – Сколько вам лет, мисс Мороу? Восемнадцать?

- Девятнадцать. – Гвен шла следом за ним к выходу.

- Девятнадцать… – голос Адамса снова стал неприветливо сиплым. – Это сложный возраст, мисс Мороу. Поверьте мне, я знаю это по опыту. Девушка, собирающаяся стать матерью в восемнадцать лет, даже не представляет, с какими трудностями ей придется столкнуться.

- В девятнадцать, – поправила его Гвен, но он не обратил на это внимания.

- А в вашем случае, мисс Мороу, ситуация осложнена тем, что Томас достаточно взрослый мальчик. Я понимаю, вы скажете, что растили его с детства, что знаете о нем абсолютно все, но задайтесь вопросом: сможет ли он с вами получить достойное образование, сможете ли вы отправить его в школу, заботиться о нем? Это ведь требует больших затрат, мисс Мороу. Затрат времени, денег, усилий…

Они вышли на улицу. Томас возился во дворе, пытаясь открутить велосипедное колесо.

- К тому же мальчику в этом возрасте нужен отец, мисс Мороу. Как думаете, вы сможете заменить ему не только мать, но и отца? – Адамс обернулся и посмотрел на Гвен, терпеливо ожидая ответа. Она молчала до тех пор, пока не поняла, что он не уйдет, не получив ответа. – Думаю, вы и сами все понимаете, мисс Мороу, – опередил ее Адамс, спустился с крыльца и, не оборачиваясь, пошел к своей машине.

«Что, черт возьми, я должна понять?!» – подумала Гвен, спустилась с крыльца, намереваясь догнать Адамса, но остановилась, решив, что это ничего не изменит. Он уехал, оставив в память о себе сомнения и тревоги. «И что теперь? Что я должна делать? Ждать?» Гвен взяла Томаса и поехала к Лорель. Они просидели с подругой до вечера, но так ничего и не решили.

- Может быть, он больше не приедет? – предположила Лорель. – Жаль, что у нас нет общих знакомых с этим мистером Адамсом.

- Да. Жаль, – Гвен задумчиво наблюдала за братом. Он бегал с детьми Лорель по двору, неуклюже запуская фрисби. – Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что еще немного, и Адамс обвинит в меня в том, что я такая же чокнутая, как мать. - Она посмотрела на подругу, но та предпочла промолчать. – Но ведь это же не так? – Гвен снова начала наблюдать за Томасом, но вопрос засел в голове, не давая покоя. – Может быть, мне встретиться с доктором Лероем и попросить проверить меня? Ну, чтобы знать наверняка.

- Ты не сумасшедшая, – заверила ее Лорель.

- Откуда ты знаешь?

- Просто знаю и все.

- Как бывшие подруги моей матери? Они ведь даже на похоронах не верили, что мать была действительно больна!

- Может, она и не была больна? Я имею в виду, так, как ты думаешь, больна. Не все же люди, сводящие счеты с жизнью, больны шизофренией. У некоторых просто что-то не сложилось в жизни, у других какие-то непреодолимые сложности. Помнишь доктора Кларксона, который лечил нас, когда мы были детьми? Он ведь тоже убил себя, но у него не было шизофрении.

- Кажется, он чем-то болел?

- Вот видишь?!

- Но мать-то моя ничем не болела! Сомневаюсь даже, что она хотела убивать себя. Скорее всего, ее целью было пристрелить того демона, который поселился у нее в голове! – Гвен тяжело вздохнула, призналась, что боялась обнаружить нечто подобное у Томаса. – Доктор Лерой наблюдал за ним, но ничего не заметил.

- Вот видишь! – оживилась Лорель. – Если бы у тебя были какие-то признаки, думаешь, доктор Лерой не заметил бы этого?! – она тронула Гвен за плечо.

Гвен кивнула, но сделала это лишь потому, что не хотела больше продолжать эту тему.

Вернувшись домой, она долго убеждала себя прибраться в комнате матери, убеждала, что это ничего не значит для нее. «А лучше даже не прибраться, а выбросить все эти жуткие, мрачные вещи!» – она поймала себя на мысли, что боится не столько безумной матери, сколько ее комнаты. Даже сейчас, когда хозяйка ушла в мир иной, комната продолжала жить, продолжала плодить страхи.

Гвен заставила себя войти в нее. Вечер только начинал сгущаться за окном, но тяжелые шторы, сквозь которые он не мог проникнуть, уже превращали его в ночь. «Начнем хотя бы с этого», - решила Гвен, подошла к окну, раздвинула шторы, огляделась. Теперь проблема в другом - стены, иконы, мебель. Они поглощали свет своей мрачностью и печалью, они словно отбирали жизнь у всего, что приходило сюда: будь то солнечный свет или человек - неважно. И еще запах. Пыль, старость, застоявшийся воздух. Гвен почему-то всегда казалось, что именно так должно пахнуть в склепе или в музее, где вместо мумий выставлены забальзамированные тела.

«От этого избавиться не так сложно», - она попыталась открыть окно, не смогла. Старые задвижки заржавели и отказывались подчиняться. «Ладно», – Гвен вышла из комнаты, отыскала молоток. «Кто теперь здесь главный?» Она пыталась шутить, но чем темнее становилось за окнами, тем сильнее становился ее страх. Можно было, конечно, включить свет, но Гвен принципиально не хотела этого делать. «Я не боюсь. Не боюсь ни этой комнаты, ни той, кто в ней жила».

Гвен наконец удалось открыть окно, впуская в комнату свежий воздух. Она знала, что это не так, но на мгновение ей показалось, что она слышит, как тяжело вздохнули старые стены. Свежий воздух смешался с застоявшимся и начал стремительно вытеснять его, выдавливать из комнаты.

«Теперь пыль».

Гвен принесла тряпку и до начала сумерек протирала мебель, иконы, пол.

«Теперь все-таки придется включить свет».

Гвен сделала это неспешно, доказывая себе, что не боится темноты. Темноты здесь. Темноты, способной оживить любую тень, любой предмет, на который днем не обратишь даже внимания.

«Я не боюсь. Не боюсь».

Выключатель щелкнул, лампочка под потолком моргнула и снова погасла. «Вот, значит, как». Гвен почувствовала это делом принципа - если она сейчас сдастся, отступит, то уже никогда не сможет прийти сюда снова, никогда не заставит себя признать, что это комната, в которой никто не живет. Нет, это будет комната матери, комната, в которую лучше никогда не заглядывать. «Я найду лампочку. Найду и поменяю».

Гвен потратила на поиски около получаса. «Ладно, в конце концов, лампочку можно вывернуть откуда-нибудь». Она включила все светильники, что были в доме, и выбрала самый яркий, затем дождалась, когда лампочка в нем остынет, и вывернула ее.

«Вот так-то!» Гвен принесла из гаража стремянку, вернулась в комнату матери. Тьма сгустилась, стала почти осязаемой. «Я не боюсь, - сказала она себе, устанавливая лестницу. - Ну, если только чуть-чуть». Фонарик вспыхнул, выхватывая из темноты лики святых. «Это нужно будет тоже вынести отсюда», - подумала Гвен, откручивая старый, покрытый толстым слоем пыли плафон. Лестница шатнулась под ногами. Гвен взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, выронила плафон. Звякнуло разбившееся стекло. Томас проснулся и позвал ее по имени.

- Уже иду! - пообещала ему Гвен, спустилась с лестницы и проверила, работает ли новая лампочка.

Желтый свет вспыхнул, ослепив на мгновение глаза. «Уже другое дело». Она оставила свет включенным, вышла в коридор. Дверь в комнату Томаса была открыта, но он уже снова спал. Или притворялся? Гвен решила не разоблачать этот обман, прикрыла дверь в его комнату и достала с чердака старые коробки, намереваясь собрать вещи матери.

«Спать все равно не хочется, так что...» Она обошла весь дом, избавляясь от вещей и связанных с ними воспоминаний. Странно, но в итоге она с трудом смогла заполнить лишь небольшую коробку – ей всегда казалось, что вещи матери занимают как минимум половину пространства в доме. Раньше они были везде, а сейчас... Всего-то пара статуэток да ничего не значащие мелочи. На кухне Гвен остановилась и долго не могла решить, от чего стоит избавиться, а от чего нет.

Конечно, мать готовила здесь еду, пользовалась посудой, но разве Гвен не делала здесь того же, особенно последние годы? Разве эти вещи не принадлежат ей так же, как и матери? Может быть, даже чуть больше. «Вот, например, эти тарелки. Разве это не я их покупала? Я. А стаканы, а вилки?» Гвен улыбнулась, увидев несуразную желтую чашку для завтрака, которую у нее выпросил Томас, когда она покупала скатерть на стол и имела глупость взять его с собой в магазин. «Нет. Эти вещи принадлежат так же и нам с братом, как и матери, - решила она, увидела старую блинницу и тут же поправила себя. - Почти все».

Некоторые вещи все-таки продолжали принадлежать матери, несмотря на все попытки сделать их общими. Сколько раз Гвен пыталась воспользоваться этой блинницей, чтобы приготовить Томасу и себе завтрак? А сколько раз мать закатывала скандал, как только замечала это? Гвен не помнила, в чем именно была причина подобного запрета. Кажется, мать вбила себе в голову, что Гвен там что-то сломала или что-то еще - неважно, главным было, что эта вещь принадлежала ей. Гвен поколебалась и убрала блинницу в коробку, уверенная, что со временем обязательно всплывет что-нибудь еще. «В конце концов, здесь у матери была целая жизнь».

Она отнесла коробку на чердак, прошлась для верности еще раз по дому, заглянула к Томасу убедиться, что он спит, и остановилась возле закрытой двери в комнату матери. «Может, лучше будет пойти спать? - мелькнула у нее в голове трусливая мысль. - Почему нельзя отложить все на завтра? Какая разница в том, когда я наведу там порядок? Можно же просто выбрать какой-нибудь свободный день и заняться этой комнатой с самого утра».

Гвен почти убедила себя, почти отошла от двери. «Только выключу свет - и уйду». Она вошла в комнату, поднесла руку к выключателю, увидела осколки разбившегося плафона, остановилась. «А что если Томас забежит завтра сюда и порежется?» Гвен принесла веник, совок, убрала стекла. «Вот видишь, совсем не страшно». Она улыбнулась, огляделась по сторонам, пытаясь решить, с чего начать ликвидацию этой комнаты. «Иконы. Эти черные, мрачные иконы». Подошла к одной из них, протянула руку, пытаясь снять, встретилась с укорительным взглядом святого, отошла в сторону. «Ладно. Иконы оставлю напоследок. Они, в конце концов, ни в чем не виноваты».

Гвен открыла старый шкаф, морщась от едкого запаха нафталина. «А я и не знала, что у матери было столько одежды», - подумала она, пытаясь вспомнить, когда видела в последний раз, чтобы мать надевала это. «Может быть, когда я была маленькой?» Гвен тяжело вздохнула, пытаясь прогнать нахлынувшие воспоминания.

Она закрыла шкаф, надеясь, что если не будет видеть все эти платья и костюмы, то не будет и воспоминаний, отошла назад, огляделась. «Но если не одежда, тогда что?» Взгляд скользнул по тумбам и столам. «Может быть, убрать сначала статуэтки и шкатулки?» Гвен простояла в комнате больше часа, но так и не смогла определиться. Она уже хотела сдаться, хотела уйти, признав свое поражение. «Может быть, лучше будет попросить Лорель убраться здесь? - ее взгляд растерянно скользил по комнате. - Надеюсь, у нее не будет проблем с тем, чтобы определиться, с чего начать. Все равно в итоге придется уносить все». Гвен тяжело вздохнула. «Но ведь это же просто вещи!»

Она заставила себя подойти к кровати. «Здесь уже никого нет. Это просто грязное белье». Гвен сдернула одеяло, бросила его на пол, затем простынь, подушки. «Просто грязное белье». Она запихнула его в коробку и заклеила скотчем. «Кажется, Лорель говорила, что знает телефон организации, в которую можно отдать старые вещи?» - подумала Гвен, и идея пришлась ей по душе. «Почему бы и нет? Зачем мне хранить то, чем я никогда не собираюсь воспользоваться?!Что будет в этой комнате через месяц? Через год? Почему следом за вещами матери не избавиться и от ее мебели? Разве мне нравится этот стол? Нет. А шкаф? Тоже нет». Она потрогала кровать рукой, пытаясь решить, нравится она ей или нет. «На ощупь неплохо». Гвен осторожно села. «Кажется, мягкая и удобная. Лучше, чем моя. Уж больше моей кровати - это точно. Вот только смогу ли я на ней спать?» Гвен осторожно легла, сначала продолжая держать ноги на полу, затем попыталась устроиться так, как ей будет удобно, закрыла глаза. Продолжая размышлять, она не заметила, что заснула.

Снов не было, лишь какая-то беспокойная пульсирующая темнота да детский далекий крик ближе к утру. Гвен не сразу поняла, что это кричит ее брат.

Он проснулся, позвал ее, не получил ответа и пошел в ее комнату. Сестры не было. Томас огляделся, решил, что она может быть на кухне, готовит ему завтрак. Проходя мимо комнаты матери, он остановился, увидев незакрытую дверь. Ноги сами заставили его повернуться и заглянуть в комнату.

Утро было хмурым, и пробивавшийся сквозь окна свет усиливал воображение, рисуя неясные очертания мебели, икон на стенах, кровати, женщины, лежащей на ней. Крик поднялся откуда-то из желудка. Рот Томаса открылся. Страх подчинил тело, сковал онемением. Легкие вспыхнули огнем. Томас сделал глубокий вдох и снова закричал, пытаясь заставить себя развернуться и побежать прочь, к сестре, на улицу, подальше от этой комнаты, кровати.

- Томас? - женщина на кровати открыла глаза и повернулась к нему.

Томас с силой захлопнул дверь, чувствуя, как шевелятся волосы на голове. Ему хотелось заплакать, но он не мог. «Бежать! Бежать! Бежать как можно дальше отсюда!» Томас спрятался под кухонный стол, прислушался. Дверь в комнату матери открылась. Чьи-то шаги приближались к нему.

- Томас? Томас, где ты? Я тебя напугала? Прости меня? - Гвен осторожно заглянула под стол. Брат зажмурился, обхватил голову руками. – Томас? - она тронула его за плечо.

Он вздрогнул, выскочил из-под стола, споткнулся о стул, упал и неожиданно разревелся. Гвен попыталась его успокоить, но он не слушал ее, вырывался из объятий и, вырвавшись, тут же останавливался и начинал реветь еще громче, понимая, что бежать некуда.

- Ну что ты? Что ты? Это же я, – Гвен попыталась привлечь его внимание, не прикасаясь к нему. Томас затряс головой, старательно отворачиваясь. - Тебя что-то напугало? Ты что-то увидел? - она замолчала, болезненно поджав губы. Комната матери, кровать матери, крик Томаса. - Это была я, Томас! На той кровати. Я! - Гвен снова попыталась прикоснуться к нему. - Я убиралась в комнате матери и заснула...

Томас вздрогнул, почувствовав ее прикосновение, замер, пытаясь решить: вырываться ему или нет.

- Здесь никого кроме нас нет. Слышишь? - Гвен видела, как слезы текут из его глаз, видела, как он тяжело дышит, жадно хватая ртом воздух, слышала его всхлипы, но истерика, кажется, проходила. - Это я, Томас. Я, – Гвен обняла его за плечи, осторожно попыталась прижать к себе. Он заупрямился. - Посмотри на меня! - велела Гвен. Томас решительно замотал головой. - Я сказала, посмотри... - Она оборвалась на полуслове, услышав стук в дверь. Томас вздрогнул, отскочил в сторону. - Нет! Нет! Нет! - Гвен молитвенно сложила на груди руки. - Не бойся. Это просто дверь. Кто-то пришел к нам. Понимаешь? Кто-то стоит на крыльце.

- На крыльце? – всхлипывая, переспросил Томас.

- Да. Мне нужно открыть дверь, – Гвен попыталась улыбнуться. - Ты подождешь меня? Хорошо? - Она поднялась на ноги, дождалась, когда Томас кивнет, и пошла открывать.

- Мисс Мороу, - Рон Адамс приветственно склонил голову, застыл на пороге, пытаясь заглянуть в комнату. - Я слышал плачь. Что-то случилось?

- Нет. То есть да... Томасу приснился сон... Вернее, не сон... – Гвен тяжело вздохнула, провела рукой по коротким волосам на голове, снова вздохнула, шагнула было вперед, чтобы поговорить с Адамсом на улице, вспомнила о Томасе, подумала, что сейчас не самое лучшее время оставлять его одного, хотела уже пригласить Адамса в дом, остановилась, посмотрела на него недоверчиво, понимая, что сейчас он снова будет искать и вынюхивать то, чего здесь никогда не было и не будет, но он бы хотел увидеть...

- Что-то не так?

- Не так? - Гвен заглянула в комнату, пытаясь разглядеть, плачет Томас или уже успокоился.

- Вы ударили брата? - напрямую спросил Адамс.

- Что? Нет, конечно!

- Значит, он упал? Вы спали и не могли видеть, как это случилось...

- Нет! - прервала его Гвен. - Он просто... Он испугался.

- Испугался? - на лице Адамса появилось недоверие. - И что же это было? Крыса, кошка или какое-то другое животное?

- Не крыса и не животное, – Гвен помялась несколько секунд. - Боюсь, это была я. Только не делайте такое лицо! Это было случайно. Вчера вечером я собиралась убраться в комнате матери, легла на кровать и случайно заснула. Томас увидел меня там утром и, должно быть, решил, что это его мать.

- Решил, что это мать? Так он знает, что случилось?

- Я думала, что нет, но после того, что случилось сейчас, думаю, он видел намного больше, чем я хотела бы.

- То есть вы полагаете, что он видел, как его мать покончила с собой? - Адамс заметил, как Гвен согласно кивнула, и задумчиво поджал губы. - А вы не пытались показать его доктору? Не пытались поговорить с ним об этом? Для мальчика в его возрасте подобное может стать ключевым моментом в становлении будущей личности. Представляете, как сложно ему будет самому разобраться в том, что он видел?

- Я не знала, что он видел. – Гвен помолчала и добавила: - Не знаю и сейчас. Может быть, он что-то слышал. Может быть, что-то понял. Может быть, убедил себя, что матери больше не будет в этом доме, но... Не думаю, что он видел мать на крыльце, после того как... Ну, вы понимаете меня…

- Не совсем, - признался Адамс. Он вошел в дом, постоял немного, давая возможность Томасу рассмотреть себя, и прошел к дивану, не обращая на мальчика внимания. Гвен помялась рядом с ним, предложила чашку кофе. Адамс согласился.

- Я тоже буду кофе, - сказал Томас. Гвен приготовила ему завтрак, позвала на кухню, усадила за стол и отнесла кофе Адамсу.

- Могу я задать вам вопрос, мисс Мороу. - Он похлопал рукой по дивану рядом с собой, предлагая ей сесть. - В чем действительная причина того, что вы решили провести ночь в комнате матери? Вам что-то хотелось доказать? Себе? Ей? Или вы просто пытаетесь представить себя на ее месте? Делать, что делала она, спать там, где спала она?

- Говорю вам, это просто была случайность! - вспылила Гвен, поджала губы, посмотрела на Томаса, надеясь, что он ничего не услышал. - Я просто немного устала вчера, вот и все.

- И не пошли в свою комнату, предпочтя кровать матери?

- Нет. – Гвен снова покосилась на брата. - Я просто пыталась определиться с тем, что оставить в комнате матери, а что выбросить.

- И поэтому вы легли на кровать? Хотели взглянуть на вещи глазами матери?

- Господи, нет! Я хотела понять, нравится мне эта кровать или нет, удобно ли мне на ней.

- И что, поняли? - Адамс снова начал снисходительно улыбаться, но эта мимика уже не могла обмануть Гвен. Она знала, что это маска. Он - хищник. Он здесь, чтобы забрать у нее брата.

- Простите, мистер Адамс, но могу я узнать, зачем вы пришли? - Гвен снова покосилась на Томаса. Он завтракал, словно и не было истерики пятнадцатью минутами ранее. Адамс проследил за ее взглядом, открыл кожаную папку, заглянул в нее, но ничего доставать не стал.

- Видите ли, мисс Мороу.... - он кашлянул, пытаясь избавиться от хрипоты в голосе. - Вчера вечером я все обдумал и принял решение, что Томасу, возможно, с вами будет действительно лучше, чем там, куда можем его определить мы, но сегодня утром... – Адамс замолчал, и Гвен поняла, что он не собирается продолжать.

- А что было сегодня утром? Вы слышали, как плачет Томас? Что ж, думаю, не мне вам говорить, но дети часто плачут, и это совершенно ни о чем не говорит. Они падают, капризничают, видят дурные сны...

- Я говорю не о вашем брате, мисс Мороу. - Он снова выдержал паузу, надеясь, что Гвен сама сможет понять то, что он сейчас скажет, но она не понимала. – Боюсь, сейчас дело в вас.

- Во мне? - Гвен растерянно тряхнула головой. - Причем здесь я?

- Простите, мисс Мороу, но я должен быть уверен в тех, с кем предстоит остаться Томасу. Я понимаю, он ваш брат, но с учетом того, чем была больна ваша мать...

- Да вы даже не знали о ее болезни, пока я не сказала вам! - вспылила Гвен.

- Я не доктор, мисс Мороу, - сказал Адамс примирительно. - Но поверьте, все, чего я хочу, - это чтобы мальчик был в порядке, чтобы ему ничего не угрожало. Вы понимаете меня?

- Пытаюсь. – Гвен тяжело дышала, с трудом сдерживая кипящий в груди гнев. Адамс выдержал еще одну паузу, отыскал в своей папке визитку и передал Гвен. - Что это? - она прочитала имя доктора. - Я что, должна показать ему Томаса? Не понимаю, почему это не может быть доктор Лерой? Мой брат уже привык к нему, к тому же...

- Это не для Томаса, мисс Мороу. Это для вас.

- Для меня?! - она растерялась. - Но зачем мне... - в груди снова появился гнев. - Думаете, я такая же ненормальная, как моя мать?! - Гвен почувствовала, что начинает краснеть.

- Вы хотите, чтобы Томас остался с вами? – спросил Адамс, охлаждая этим вопросом весь кипевший в ней гнев.

- Хочу, но я не понимаю, зачем мне...

- Просто запишитесь на прием. И если доктор Макнери скажет мне, что вы здоровы, то я с радостью передам вам право воспитывать вашего брата.

- Но...

- Сделайте это, мисс Мороу. – Адамс поднялся на ноги. - Я позвоню ему и договорюсь, что вы придете завтра с утра. Скажем, к десяти? Подойдет?

- Я завтра работаю, – Гвен попыталась проглотить скопившуюся во рту слюну, но не смогла. - Если речь шла о моем докторе, то думаю...

- Вы не поняли меня, мисс Мороу? - Адамс открыл входную дверь, обернулся. - Мне не нужно мнение вашего доктора. Мне нужно слышать то, что скажет о вас доктор Макнери. А что касается вашей работы, то... - он пожал плечами. - Вы же собираетесь растить ребенка, мисс Мороу, так что привыкайте к компромиссам.

Он кивнул на прощание и ушел. Какое-то время Гвен стояла, бездумно глядя на закрывшуюся за ним дверь, затем вернулась на кухню и предложила Томасу добавки. Он отказался и спросил, не обижается ли она на него за то, что он разревелся утром.

- Обижаюсь? - Гвен фальшиво изобразила удивление, но решила, что для ребенка сойдет и такое. - Нет. Что ты? Почему я должна на тебя обижаться?

- Не знаю, – Томас пожал плечами, вспомнил недавний визит Рона Адамса. - Мне показалось, что он обвинял тебя в том, что я плачу.

- Нет. Он просто беспокоится за тебя.

- Беспокоится за меня? - Томас на мгновение задумался, затем решительно покачал головой. - Я так не думаю. - Он спрыгнул со стула и спросил разрешения поиграть во дворе. «Нужно обязательно починить ему велосипед», - подумала Гвен, стараясь не вспоминать необходимость предстоящего визита к психотерапевту, но мысли настырно продолжали крутиться в голове, не давая покоя.

- Не думай об этом! - сказала Лорель, когда Гвен заехала к ней после обеда. - Отпросишься с работы, заедешь к этому доктору Макнери и уже через неделю забудешь обо всем.

- А если нет? Если этот Макнери напишет обо мне что-то такое, что заставит Адамса решить, что Томасу не следует жить со мной?

- Как это напишет? - опешила Лорель.

- Ну, не знаю... – Гвен поджала губы, не желая рассказывать о том, как напугала Томаса, но чувствуя, что если не расскажет, то не сможет уснуть в эту ночь. - Мне кажется... - она огляделась, желая убедиться, что никто не может их подслушать. - Я думаю, есть небольшая возможность того, что Макнери напишет обо мне не совсем то, что нужно мне.

- Как это - не совсем то? - Лорель нахмурилась. - То есть ты хочешь сказать, что считаешь... считаешь... - она растерянно улыбнулась, – Гвен, ты что? О чем мы вообще сейчас говорим?!

- Сегодня ночью я спала в комнате матери.

- И что?

- На ее кровати.

- Все равно не понимаю, причем тут это.

- А если бы твоя мать умерла, ты бы стала спать на ее кровати?

- Нет, но...

- К тому же я напугала Томаса. – Гвен сбивчиво рассказала, что случилось утром. - Думаю, мистер Адамс считает меня такой же ненормальной, как и моя мать на ранних стадиях, - закончила она.

- А ты? Что считаешь ты? – спросила Лорель после небольшой паузы. Они сидели на крыльце и смотрели, как играют во дворе дети, слушали их звонкие голоса. - Думаешь, он прав?

- Не знаю. – Гвен отыскала взглядом Томаса. - Может быть, отчасти. Весь день я спрашивала себя, какой черт меня дернул остаться на ночь в комнате матери, но так и не смогла придумать ни одного более-менее нормального объяснения. Что самое забавное, чем чаще я об этом думаю, тем больше мне кажется, что Адамс прав.

- Но... но... но ведь это глупо! - сказала Лорель, сбитая с толку. - Я ведь уже столько лет знаю тебя! Если бы с тобой что-то было не так, то, поверь, я бы не стала ничего скрывать.

- Верю, – Гвен безразлично пожала плечами, напомнила Лорель о подругах своей матери, которые до сих пор отказывались верить, что та была больна. - К тому же шизофрения может быть наследственной, а я не знаю, когда она проявилась у матери впервые, не знаю, болел ли кто-нибудь этим в нашей семье раньше.

- Тебя послушать, так по тебе уже плачет сумасшедший дом.

- Не обязательно сумасшедший дом. Сейчас речь идет всего лишь о воспитании ребенка. Никто не позволит мне этого делать, если будет хоть один шанс, что у меня в голове что-то не так.

- Как же тогда твоя мать растила Томаса?

- В том и дело, что мать. Никто не станет отбирать ребенка у матери, без крайне веской причины. А я всего лишь сестра. Понимаешь? К тому же мне кажется, Адамс невзлюбил меня с самого начала и все, что он делает, направлено лишь на то, чтобы забрать у меня Томаса.

- Вот это уже безумие! - оживилась Лорель. - Ты хоть понимаешь, что говоришь?

- Понимаю. – Гвен почувствовала, что начинает злиться на подругу. - Если бы он хотел оставить брата со мной, то искал бы не только минусы во мне, моем доме и моей жизни, а хоть изредка смотрел и на плюсы, а он... - она достала визитку, которую дал ей Адамс. - Как думаешь, почему он посылает меня именно к этому доктору? Чем плох наш доктор Лерой? Зачем мне куда-то ехать, отпрашиваться с работы, встречаться с незнакомым человеком, который должен решить, здорова я или нет, лишь бегло взглянув на меня? Нет, Лорель, думаю, здесь что-то не так. Думаю, этот Адамс уже оформляет документы, чтобы забрать у меня Томаса.

- Это уже перебор! Ты ведь еще не была у этого Макнери. Может быть, он ничего и не найдет в тебе?

- А если найдет? - в голове Гвен мелькнула еще одна мысль. - Что если они уже обо всем договорились? Это ведь так просто. Ему не нужно обвинять меня в безумии, достаточно лишь поставить под вопрос мой здравый рассудок. - Она посмотрела на подругу, но та настырно покачала головой.

- Прости, Гвен, но я просто не могу в это поверить.

- Почему нет? Разве мало людей хотят усыновить нормального, здорового ребенка?! Может быть, у Адамса уже есть кто-то на примете. – Гвен замолчала, но Лорель не собиралась поддерживать этот разговор. - А может, я действительно просто спятила, - шумно выдохнула Гвен…

Вернувшись домой, она приготовила ужин и безрезультатно попыталась починить брату велосипед.

- Кажется, ты сломала его еще больше, - сказал он, глядя на открученное колесо.

- Да. – Гвен заставила себя не злиться. - Завтра я позову кого-нибудь, чтобы это исправить. Обещаю.

- Джастина? – спросил Томас, и Гвен заметила вспыхнувший интерес в его глазах. - Мне нравится Джастин. Джастин умеет чинить велосипеды.

- Да. Умеет, – Гвен тяжело вздохнула, вымученно улыбаясь. - Только после того, как мать выгнала его отсюда в прошлый раз, не думаю, что он согласится снова прийти.

- Но ведь он же большой! - возмутился Томас. - Я думал, большие никого не боятся!

- У-у-у! Боюсь, ты очень сильно ошибался! - рассмеялась Гвен. Томас нахмурился.

- Тогда скажи ему, что здесь теперь только мы с тобой.

- Что?

- Джастин. Он ведь не боится тебя?

- Нет, но...

- Если хочешь, то я сам ему позвоню. В прошлый раз он сказал, что я могу это сделать. – Томас требовательно смотрел на сестру, ожидая ответа.

- Нет, - она тряхнула головой. - Не надо. Я сама.

Гвен попыталась вспомнить себя в шесть лет. «Как бы я тогда отреагировала, если бы узнала, что умерла мать?» Она посмотрела на Томаса. «Он не может знать и вести себя так, словно ничего не случилось. Будь я на его месте, то, наверное, сошла бы с ума от горя и отчаяния. Я бы испугалась. Я бы...»

Гвен вдруг поняла, что сейчас все совсем не так, как в те дни, когда она была в возрасте Томаса. Рядом с Томасом оказались другие люди и другая мать. Когда она была ребенком, у нее не было сестры, которая любила бы ее больше всего на свете, а у ее матери не было болезни, превращавшей ее в совершенно другого человека. «Нет. Томас не бесчувственный и не сильный. Он просто ребенок, который любит тех, кто любит его, кто заботится о нем, играет с ним. А кто в последние годы был рядом, когда он болел? Когда он грустил, когда был счастлив? Я. Только я».

Гвен помрачнела. Она старалась не представлять, какой могла быть жизнь Томаса, если бы мать не заболела, но воображение включилось, и ничто не могло заставить его остановиться. Мысли плыли и плыли. Даже когда Гвен с братом вернулась в дом, она не перестала видеть картины альтернативной жизни.

Странно, но помимо Томаса в этих видениях находилось место и ей самой. Другая жизнь, другие друзья, другая работа, другие мысли, другие проблемы. Эти видения преследовали ее весь вечер: за разговором с Томасом, перед телевизором, в комнате брата, когда она читала, дожидаясь, пока он заснет, даже в своей кровати. Особенно в кровати. Гвен лежала с закрытыми глазами, но вместо снов видела жизнь, которой могла бы жить.

Картины были реальными, сочными, отчего в какие-то моменты ей начинало казаться, что наконец-то удалось заснуть. Она лежала осторожно, боялась дышать, надеясь, что еще мгновение - и мир грез поглотит ее окончательно, но... Но ничего не происходило. Гвен открывала глаза и вместо ожидаемых сновидений видела свою комнату.

«Так я не засну. Никогда не засну», - решила она, поднялась с кровати и вышла на улицу, надеясь, что свежий воздух успокоит возбужденные нервы и нагонит сон. Она простояла на крыльце четверть часа, стараясь ни о чем не думать, решила, что можно вернуться в кровать, вошла в дом. Назойливые мысли вернулись. Гвен вышла на улицу. Тишина и темнота. Лишь шорохи летней ночи да блики звезд. Вернулась в дом. Гам. Голова раскалывается, будто сам воздух сводит ее здесь с ума. Гвен села на крыльцо, прижалась плечом к перилам и закрыла глаза.

Теплый ветер тронул старое кресло-качалку. Оно качнулась почти бесшумно, но Гвен услышала. Страх пришел как-то неестественно медленно, поднялся снизу живота, заполнил все конечности. Гвен зажмурилась, стараясь не обращать ни на что внимания. Снова подул ветер. На этот раз она не услышала, что кресло качнулось, но знала, что это так. Кресло, в котором умерла мать: старое, плетеное, в нем, возможно, качалась еще ее бабушка и бабушка ее бабушки. Кресло, хранящее в себе столько историй, сколько ей не пережить за всю свою жизнь. Кресло, которое еще пахнет кровью матери, вышибившей себе мозги, после того как окончательно спятила.

- Нет, – Гвен заставила себя открыть глаза. – Я не такая. Слышишь? – она поднялась, подошла к креслу. – Я не больна. Не могу быть больной.

Снова подул ветер, но на этот раз Гвен почти не почувствовала этого, лишь увидела, как качнулось кресло. Волосы на теле зашевелились.

- Я не боюсь, – прошептала Гвен, заставляя себя дышать. – Не боюсь, слышишь? – она заставила себя прикоснуться к креслу и остановить его. Пальцы ощутили шероховатость старой древесины. Истории, жизни, десятки прожитых лет – сейчас все это было здесь, под ее руками. – Нет. Это просто кресло. Старое, никому не нужное кресло. – Гвен судорожно проглотила вставшую поперек горла слюну. – Я не боюсь тебя, – сказала она не то креслу, не то образу матери, ассоциировавшемуся с этим креслом. – Не боюсь, – Гвен закрыла глаза, словно снова стала ребенком, который до слез боится темноты.

Ребенок в черной комнате. Можно включить свет, но тогда тьма уйдет и он не сможет доказать себе, что не боится. Остается стоять и ждать. Закрыть глаза и прислушиваться. Вдруг в этой зловещей тишине раздадутся шаги? Шаги твоего страха, который осторожно пятится назад, отступает.

- Я не боюсь. Не боюсь. – Гвен почувствовала, как дрожь утихает. – Это просто кресло. Просто кресло. – Она открыла глаза, огляделась.

Страх отступал, но все еще был поблизости, прятался в темноте ближайшего кустарника, чтобы вернуться, как только ему дадут на это шанс.

- Нет, – Гвен поморщилась от осознания того, что собирается сделать, но чувствовала, что просто обязана так поступить. Иначе страх вернется. Она повернулась спиной к креслу, взялась за ручки и осторожно села. – И ничего. Совсем ничего. – Гвен вспомнила мать, которая сидела здесь, а кровь, вытекая из ее затылка, извиваясь, скатывалась по плетеной спинке на пол. – Все это лишь воспоминания. Лишь воспоминания. – Гвен заставила себя откинуться на спинку кресла и закрыть глаза.

«Вот так. И кто теперь скажет, что я спятила?! Кто теперь скажет, что я боюсь каких-то предрассудков?!» Она попыталась устроиться поудобнее. «Я не такая, как мать. Совсем не такая». Гвен снова почувствовала, что начинает дрожать. «Холод. Это просто холод», – сказала она себе, но воображение тут же опровергло это. Воспоминания мелькнули перед глазами яркой вспышкой. Стул, мать, кровь на старых досках, кусочки мозга на стене, жужжание жирной мухи. Гвен зажмурилась, пытаясь прогнать это видение, но не смогла. Лишь наглая муха подлетела чуть ближе. Жужжание усилилось, но теперь Гвен казалось, что она слышит что-то еще – чей-то голос.

«Адамс! Рон Адамс!»

Он что-то говорил ей, что-то о брате, о ее здоровье, о докторе Макнери, но Гвен не могла понять, что именно он хочет ей сказать. Да и ей ли? В какой-то момент ей начало казаться, что это просто его мысли, что она каким-то образом смогла услышать их. «Жалко, что здесь нет Лорель», – успела подумать Гвен, прежде чем поняла, что слышит вовсе не мысли Адамса.

Он стоял возле забора ее дома и что-то тихо говорил доктору Макнери. Самого доктора Гвен не видела, но знала, что это он – белый халат, редкий блеск лунного света, отраженного от стетоскопа.

«Видят ли они меня? – подумала она, стараясь дышать как можно тише. – Наверное, нет, иначе они не стали бы вообще разговаривать здесь». Гвен почувствовала легкое дуновение ветра. На какое-то мгновение голос Адамса стал четким. «Он хочет забрать у меня брата!» – Гвен поняла этот сговор с такой ясностью, что у нее заболел живот. Страхи и тревоги вернулись. «Но так ведь нечестно! Нечестно! Нечестно!» Она услышала, как к голосам доктора Монтгомери и Адамса добавился еще один – далекий, детский, едва различимый. «Томас! – поняла Гвен. – Томас зовет меня!» Она открыла глаза, не сразу осознав, что проснулась.

Ночь кончилась. Хмурое утро настырно распускалось на затянутом тучами небе. Томас стоял на крыльце и очень тихо, почти шепотом, просил Гвен проснуться. На мгновение ей показалось, что сейчас у него снова случится истерика. Она хотела позвать его, успокоить, но боялась, что сделает только хуже. О чем он сейчас думает? Что происходит у него в голове?

- К тебе там пришли, Гвен, – тихо прошептал он, указывая рукой на Рона Адамса. Гвен не поняла, о чем он говорит, лишь смогла по его бледным, дрожащим губам разобрать некоторые слова.

- Что? Что ты говоришь? – так же очень тихо спросила она брата. – Прости, Томас, но я не понимаю тебя. – Ей казалось, что если сейчас удастся наладить разговор, то, возможно, получится избежать истерики. – Ты хочешь меня куда-то позвать? – она увидела, как брат кивнул, проследила за его взглядом, увидела Адамса.

Он встретился с ней взглядом и кивнул в знак приветствия. Гвен вздрогнула, спешно попыталась подняться. Тело затекло, ноги онемели.

- Давно он здесь? – спросила она брата. Томас качнул головой и для верности пожал плечами.

- Ладно. – Немота проходила, принося боль. – Эй, ты как? – Гвен подмигнула брату. – Все в порядке? – он не ответил. – Тебя кто-то напугал? – Томас осторожно покачал головой. – Значит, все нормально? – она тронула его за плечо. Брат напрягся, но затем все-таки кивнул.

Гвен бросила короткий взгляд на Адамса, желая убедиться, что он видел это.

- Пойдем, поговорим с мистером Адамсом? – предложила она Томасу. Он посмотрел на Адамса, на нее, решительно покачал головой и для верности попятился к двери в дом.

- Ну как знаешь. – Гвен улыбнулась ему, спустилась с крыльца, пытаясь изобразить на лице радушие и беспечность. - Давно вы здесь, мистер Адамс?

- Давно ли я здесь? - переспросил он сквозь зубы, переводя взгляд с нее на кресло-качалку и обратно. - Мисс Мороу... Вы что... Вы спали в этом...

- Кресле? – помогла ему Гвен.

Если бы когда-нибудь в мире устроили чемпионат «абсолютной гримасы отвращения», то, несомненно, сейчас перед ней был будущий победитель. «Пожалуй, он уже видит меня в сумасшедшем доме», - подумала безрадостно Гвен, отчаянно пытаясь придумать какое-нибудь оправдание, почему провела ночь в кресле, где ее мать пару дней назад покончила с собой, но кроме правды в голову совершенно ничего не шло.

- Что?! Вам не спалось, поэтому вы вышли на улицу и решили провести ночь в этом кресле?! - растерянно переспросил Адамс, выслушав ее рассказ.

- Не то чтобы решила... – замялась Гвен. - Там был еще ветер, который качал кресло. Я испугалась, хотела доказать себе, что это глупые суеверия, поэтому села в кресло, закрыла глаза и случайно заснула.

- Случайно заснули? - гримаса отвращения вернулась на лицо Адамса.

- Я понимаю, как это глупо звучит, но поверьте мне...

- Нет, мисс Мороу, - оборвал ее Адамс. - Это звучит не глупо. Это звучит так, как если бы вы действительно были больны.

- А вы, я смотрю, только на это и надеетесь! - не сдержалась Гвен. - Не понимаю, что такого, если человек просто вышел ночью на улицу и решил лечь спать на открытом воздухе?

- Вы спали в кресле, где умерла ваша мать! - Адамс бросил в сторону Томаса растерянный взгляд, боясь, что мальчик мог услышать его.

- Томас? – позвала брата Гвен. Он стоял возле двери в дом и растерянно переводил взгляд с сестры на незнакомца, смущенный внезапным вниманием к себе. – Томас, ты в порядке? Ты... – Гвен не нашлась, что сказать, но брат помог ей, решительно покачав головой. - Тогда я хочу, чтобы ты шел в дом и ждал меня за столом. Я сейчас приду и накормлю тебя завтраком. - Она дождалась, когда за ним закроется дверь. - Вы понимаете, что могли только что сделать? - прошипела она на Адамса. - Понимаете, какую боль могли причинить этому мальчику?

- Не сгущайте краски, мисс Мороу, - посоветовал Адамс. Уголки его тонких губ были опущены. Он выдержал ее гневный взгляд, посмотрел на часы, напомнил о предстоящем визите к доктору. - Так что если вы действительно собираетесь накормить своего брата, то советую поторопиться, - закончил он.

Гвен почувствовала острую необходимость сказать, что никуда не поедет, что ей плевать, как на доктора Макнери, так и на самого мистера Адамса, но вместо этого пообещала, что выйдет через двадцать минут.

Она ушла в дом, оставив Адамса стоять в опустевшем дворе. Он не двигался. Просто стоял заложив руки за спину и рассматривал дом. «Почему он не идет в свою машину? - вертелся в голове Гвен безответный вопрос. - Что он продолжает вынюхивать здесь? Какие еще мои скелеты собирается вытащить на свет?!»

Продолжая наблюдать за Адамсом через окно, она на автомате разогрела брату молоко, засыпала в него хлопья готового завтрака, поставила тарелку на стол и пошла переодеваться. «Интересно, что надевают, когда идут на встречу с мозгоправом? - думала она, не в силах выбрать подходящий костюм. - А если результаты уже заранее предрешены?» Последним Гвен хотела пошутить, вспоминая свой сон, и поднять себе настроение, но вместо этого мысль крепко засела в голове и не покидала весь день. Подозрение то усиливалось, то ослабевало.

Гвен злилась, что не может избавиться от этого чувства. Началось это в ее комнате, затем на улице, когда встал выбор, на какой машине ехать к доктору Макнери: можно было взять свою, а можно было поехать с Адамсом. Гвен долго убеждала себя, что ничего страшного в том, чтобы ехать на машине Адамса, нет, но в итоге все-таки решила взять свою старенькую «Фиесту». «Ведь если прием у доктора пройдет не так, как хотел Адамс, то кто сказал, что он повезет нас обратно?» - решила она, отправляя Томаса в дом за ключами от их машины.

По дороге на прием она почти не разговаривала. Адамс ехал впереди, и его присутствие действовало Гвен на нервы, заставляя всерьез задумываться о том, чтобы развернуться и поехать назад, домой. Единственным, что останавливало, было понимание того, что этим бегством она все равно ничего не сможет решить, к тому же в голове всегда звучал голос Лорель, которая настырно убеждала ее, что ничего страшного не случится, совсем ничего. На какое-то время это помогло, но уже в приемной доктора Макнери Гвен снова занервничала. Причиной был Томас. Она вдруг поняла, что войдет в кабинет, а он останется в приемной, с Адамсом. Ей снова захотелось сбежать, снова захотелось закрыться в своем доме и никого не впускать.

- Миссис Мороу? – позвал Адамс, указывая на дверь. - Думаю, вам пора.

- Да, - Гвен помялась, глядя на Томаса. - С тобой ведь ничего не случится? – спросила она. Он покачал головой, беззаботно болтая ногами.

- Не волнуйтесь. Я присмотрю за вашим братом. – Адамс взял со стола глянцевый журнал с машиной на обложке и подсел к Томасу.

Гвен поморщилась, заставляя себя молчать. «Сделайте одолжение, мистер Адамс, не разговаривайте с моим братом - вот что нужно было сказать», - решила она, когда уже вошла в кабинет доктора Макнери, вспомнила, зачем ее привели сюда, и приказала себе выглядеть самым здоровым на свете человеком.

«Самым здоровым, - сказала она себе, вышла на центр кабинета и растерянно огляделась. - И почему я решила, что доктор должен обязательно сидеть за столом?!» - отчитала себя Гвен, увидев Макнери в кресле у противоположной от окна стены. Он сидел, закинув ноги на журнальный столик и скрестив пальцы рук, пытаясь обнять свой небольшой округлый живот. На вид ему было чуть больше пятидесяти. Темные вьющиеся волосы схвачены сединой. Лицо худое, отчего небольшое брюшко начинало выглядеть как-то комично. Глаза темные, пытливые. Гвен поежилась, признавая, что взгляд этого человека совершенно не нравится ей.

- Вас что-то беспокоит, мисс Мороу? – спросил он. Голос его оказался на удивление приятным, располагающим к беседе.

- Я... – Гвен растерянно поджала губы. - Простите, а разве вы не должны сидеть за столом?

- Почему? - пальцы доктора, сложенные на животе, вздрогнули, невольно привлекая к себе внимание.

- Что почему? - Гвен глуповато улыбнулась. - Почему вы должны сидеть за столом или почему я решила, что так должно быть?

- А вы как думаете?

- Я? – Гвен попыталась изобразить усталость, пожала плечами. – Если честно, то я пришла сюда не как пациент, доктор Макнери, мне нужно...

- Эл, – оборвал он на полуслове.

- Что?

- Называйте меня Эл. Не доктор Макнери.

- Эл? – Гвен задумалась. – А почему я не могу называть вас доктор Макнери?

- Потому что вы здесь не как пациент, или же я не прав?

- Нет. Правы. – Гвен смерила доктора долгим взглядом, пытаясь понять, говорит он серьезно или ведет свою игру.

- Все еще хотите, чтобы я сел за стол, или же вас устроит неформальная обстановка? – доктор дождался, когда Гвен согласится с последним и указал на черную кушетку. – Простите, что так, но у меня в кабинете есть лишь кресло, на котором я сижу, стул за столом и эта кушетка. Если хотите, то можете сесть за стол, правда, тогда нам будет не очень удобно общаться.

- Ничего страшного. Могу посидеть и на кушетке, – сказала Гвен, увидела, как дрогнули сплетенные пальцы доктора, и подумала, что, наверное, согласилась слишком быстро. «Хотя что это меняет? За стол я бы все равно не села».

- Мисс Мороу... – начал было доктор Монтгомери, но Гвен прервала его, попросив называть ее по имени.

- Раз уж вы Эл, то почему я должна быть мисс?

- Справедливо, – согласился он, о чем-то на мгновение задумался, словно пытаясь вспомнить, о чем говорил. – У вас ведь недавно умерла мать? Покончила с собой, кажется? – он дождался, когда Гвен кивнет. – Что вы почувствовали, когда это случилось?

- Что я почувствовала? – Гвен напряглась, не ожидая, что разговор так быстро поменяет мирное течение обмена любезностями. – Я не знаю.

- Значит, я могу считать, что вы ничего не почувствовали?

- Нет. Не можете. – Гвен почему-то испугалась.

«Разве может взрослая дочь ничего не чувствовать, когда умирает ее мать? Конечно же, нет! Если только…»

Гвен сбивчиво попыталась рассказать о болезни матери, невольно сгущая краски. «А если он только этого и ждет?» – пронеслось у нее в голове, заставляя оборваться на полуслове.

- Почему вы замолчали? – спросил доктор Макнери. Гвен отвернулась и пожала плечами. – Вам неприятно вспоминать женщину, в которую болезнь превратила вашу мать?

- А если бы это случилось с вашей матерью? Что бы вы предпочли запомнить: то, что есть сейчас, или то, что было когда-то давно, в детстве?

- А ваш брат? Как выдумаете, что запомнит он?

- Не понимаю, причем тут Томас, – насторожилась Гвен. – По-моему, мы говорим сейчас только обо мне.

- Разве ваша мать не была и его матерью?

- Была, но... – Гвен заставила себя замолчать, чувствуя подвох.

- Могу я узнать, как Томас перенес смерть матери?

- Я правда не понимаю, почему мы сейчас должны говорить о моем брате, – осторожно сказала Гвен.

- Мы говорим о вас, – возразил ей доктор.

- Не очень заметно, – она глуповато улыбнулась.

- Разве брат сейчас не часть вашей жизни? Большая часть вашей жизни. Нет?

- Да, но я все равно не понимаю...

- Мать тоже была частью вашей жизни. Она умерла, а вы слишком заняты сейчас своим братом, чтобы понять, что самого близкого для вас человека больше нет.

- Томас был для меня самым близким человеком, а я для него.

- Разве Томас не любил свою мать?

- А вы думаете, можно любить свихнувшегося человека?

- Боюсь, моя практика подсказывает, что дети в этом возрасте способны любить любого родителя.

- Дети в этом возрасте любят тех, кто любит их. Так что, боюсь, ваша практика подсказывает вам неверно. – Гвен выдержала взгляд доктора и только потом отвернулась. Он молчал, продолжая наблюдать за ней. Молчал минуту, другую. – Что-то не так? – не выдержала Гвен, бросая на него короткий взгляд.

- Почему вы так решили? – его скрещенные на животе пальцы в очередной раз вздрогнули, привлекая к себе внимание.

- Вы ничего не говорите, ни о чем не спрашиваете меня...

- Вас это смущает?

- Меня?! – оживилась Гвен, сникла, задумалась, осторожно кивнула. – Немного.

- Почему?

- Не знаю. Я ведь на приеме у вас, а не вы у меня.

- Хорошо. И о чем бы вы меня спрашивали? – на лице доктора Макнери появилась едва заметная дружеская улыбка. – Я имею в виду, если бы вы были доктором, а я пациентом?

- Не знаю, – Гвен растерянно пожала плечами, – спросила бы, женаты ли вы, – она посмотрела на пальцы доктора, увидела обручальное кольцо. – Тогда сколько у вас детей? – теперь Гвен посмотрела на стол, где стояла рамка с фотографией.

- Можете посмотреть, – сказал доктор.

Гвен помялась, но затем решила, что отступать уже все равно поздно. Она подошла к столу, взяла фотографию. Два золотовласых мальчика смотрели в камеру чистыми, как небо, глазами.

- Близнецы?! – Гвен повернулась к доктору, невольно улыбаясь.

- Очаровательные, правда? – спросил он, заставив Гвен согласно закивать.

- Вы, должно быть, до безумия любите их, – сказала она, осторожно ставя рамку на стол.

Доктор улыбнулся и покачал головой. Гвен нахмурилась, но продолжила улыбаться, решив, что просто что-то неверно поняла.

- Нет. Вы правы, – сказал доктор, читая ее мысли. – Я не люблю их. Я даже не знаю их имен, – он смотрел на Гвен, изучая ее реакцию. – Это не мои дети. Я даже не знаю, настоящая ли это фотография.

- Но... – Гвен растерянно посмотрела на рамку, которую поставила на стол.

- Я ничего не говорил вам, Гвен. Вы увидели только кольцо, а все остальное додумали сами, решив, если я женат, значит, у меня должны быть дети. – Он выдержал небольшую паузу. – Вы допустили ошибку здесь. Подумайте о своем брате, о том, что вы говорили о его отношении к своей матери. Нет ли ошибки и там? А то, что вы говорили о болезни матери? Нет ни одного документального подтверждения, что у нее была шизофрения, – доктор Макнери сел за стол. - Мисс Мороу, Гвен, могу я спросить вас напрямую? - он посмотрел на нее долгим, пытливым взглядом. Она не дала согласия, но и возражать не стала. - Мистер Адамс рассказал мне, что вы ночевали в комнате матери, на ее кровати.

- Это была случайность, - тихо сказала Гвен, но Макнери продолжил, словно и не слышал ее.

- Сегодня мистер Адамс позвонил мне и сказал, что вы провели ночь на крыльце, в кресле, где ваша мать покончила с собой. Не хотите объяснить, почему?

- Нет, – Гвен перестала смотреть на доктора, уставившись за окно. Родившиеся утром подозрения вернулись.

«Они не хотят проверить мою голову. Они хотят определить меня в сумасшедший дом», - решила она.

- Мисс Мороу?

- Что, Эл? - Гвен наградила Макнери усталым взглядом.

- Я вас обидел?

- Нет.

- Тогда почему вы...

- Потому что в этом нет смысла, - она с трудом смогла удержаться, чтобы не схватить со стола фальшивую рамку с фотографией мальчиков-близнецов и не швырнуть куда-нибудь. - Вы ведь уже все решили, верно? - ей в глаза бросились белые листы на столе. - Сделали уже все необходимые записи?

- Не понимаю, зачем нам это надо? - Макнери выдержал взгляд Гвен, но совершенно не убедил ее. - Мисс Мороу? Вы можете объяснить свои обвинения?

- Зачем?

- Затем, что это ненормально. Вы пришли сюда, чтобы мистер Адамс мог убедиться в вашей способности растить брата в одиночку, а вместо этого я слышу непонятные обвинения в каком-то несуществующем сговоре.

- Так уж и несуществующем! - Гвен искривила губы в улыбке-оскале. - А как же Томас? Думаете, я не понимаю, что все, что вы делаете, имеет целью лишь одно - забрать у меня брата?

- Это не так.

- Тогда напишите то, что убедит Адамса в моем здоровье, и забудем об этом.

- Я не могу.

- Значит, я права, и вы уже заранее все решили. Вы и мистер Адамс.

- Нет. – Доктор Макнери поднялся. Гвен предусмотрительно попятилась к двери. - Пожалуйста, успокойтесь, мисс Мороу.

- Что вы задумали?

- Ничего.

- Тогда сядьте за стол.

- Если вам так будет спокойнее, – доктор подчинился. - Но я хочу, чтобы вы поняли - ни я, ни мистер Адамс не желаем вам вреда.

- Конечно, вам нужен мой брат.

- И брат ваш нам не нужен. Я просто психолог, а мистер Адамс - социальный работник. Поверьте, даже если у вас действительно имеется какое-нибудь психическое расстройство, то никто не заберет у вас Томаса. Вам выпишут лекарство, назначат дни, когда нужно приходить на прием, и все. Никто даже не осудит вас - мы понимаем, смерть матери, смерть любимого человека всегда крайне болезненна и сложна для примирения.

- Ну я же говорю, что вы уже все решили! - Гвен шагнула вперед. - Почему я не могу лечиться у своего врача? Чем плох доктор Лерой? Не такой импозантный, как вы? Согласна, зато он никогда не станет разыгрывать меня фальшивой фотографией несуществующих близнецов!

- Это просто часть терапии...

- Ах, значит, вот как вы собираетесь меня лечить?! Простите, но так вы быстрее сведете меня с ума, чем вылечите! Хотя этого, думаю, вы и добиваетесь! - Гвен замолчала, тяжело переводя дыхание. Доктор Макнери устало покачивал головой. - Что, уже придумали для меня диагноз?

- Нет, мисс Мороу. Пока нет, - он говорил так тихо, словно хотел проверить ее слух.

- Значит, я могу идти? - Гвен впилась в него усталым взглядом. Доктор Макнери не ответил. - Значит, могу.

Она развернулась, сделала несколько неуверенных шагов к двери, услышала голос доктора, остановилась.

- Как сильно вы ненавидели свою мать, мисс Мороу? – спросил он. Гвен решила, что отвечать нет смысла, сделала еще пару шагов к выходу. - Как сильно ваш брат любил вашу мать?

- Думаю, я уже ответила на все ваши вопросы, доктор, - сказала Гвен, берясь за ручку. - Теперь написать заключение вам не составит труда.

Она вышла в приемную. Томас сидел рядом с Адамсом, разглядывая фотографии автомобилей.

- Иди сюда, мы уходим! - сказала Гвен брату, чувствуя, как в ней снова начинает закипать злость.

Адамс поднялся. Доктор Макнери вышел из кабинета.

- Думаю, вам есть о чем поговорить, - сказала им Гвен, взяла брата за руку, вышла на улицу.

«Фиеста» завелась с третьего раза, заставив немного взволноваться. Гвен почему-то начало казаться, что если она останется здесь еще хоть на пять минут, то точно сойдет с ума. Нервозность стала такой сильной, что едва не переросла в панику. Лишь проехав пару перекрестков, Гвен удалось успокоиться. Она обернулась к Томасу и спросила, не возражает ли он, если она оставит его на день у своей подруги, а сама поедет на работу. Томас покачал головой и начал строить планы, чем займется, когда встретится с сыновьями Лорель. Гвен слушала его вполуха, машинально отвечая на детские вопросы. В голове звенела пустота, хотя руки еще едва заметно дрожали.

- Ну, как все прошло? – спросила Лорель, предварительно одобрив ее костюм и отправив Томаса на задний двор, где уже играли дети.

- Не знаю. По-моему, плохо, - призналась Гвен, задумалась на мгновение и решительно кивнула. - Определенно плохо. - Она монотонно попыталась пересказать то, что происходило в кабинете доктора Макнери. Подробности предательски стерлись. Осталась лишь сцена с фотографией. - Он обманул меня, представляешь? - попыталась возмутиться Гвен, но так и не смогла. - Разыграл, как ребенка. - Она потратила пару минут на описание мальчиков-близнецов, затем попыталась вспомнить, как ушла из кабинета. Рассказ стал окончательно сбивчивым, больше напоминавшим дурной сон, когда запоминаются какие-то мельчайшие детали, а суть ускользает, оставляя эмоции.

- Не надо было только так спешно уезжать, - подметила Лорель.

- Может, и да, – Гвен пожала плечами. - А может, и нет.

Она вспомнила, что опаздывает на работу, пообещала Лорель, что они поговорят еще вечером, и спешно забралась в свою старую «Фиесту».

Голова то раскалывалась от множества тревожных мыслей, то просто звенела пустотой. «Я что, действительно похожа на человека, которому необходимо лечение у психолога?!» - спрашивала себя Гвен. Спрашивала по дороге на работу, спрашивала, обслуживая посетителей в баре, спрашивала снова и снова, пока эта мысль не окрепла настолько, что Гвен спросила об этом первого встречного человека.

Незнакомый мужчина за столиком удивленно поднял на нее глаза.

- А, ладно, забудьте! - отмахнулась она, словно от назойливой мухи.

Он пожал плечами и продолжил свой ужин. Гвен отошла в сторону, но еще долго наблюдала за незнакомцем, не особенно отдавая себе отчет в том, что делает. Лишь когда он ушел, она поняла, что он сделал это, устав от нездорового внимания с ее стороны, а не потому, что уже поужинал.

Гвен вышла на улицу, решив, что нужно извиниться, сказать, что у нее просто был безумный день, но незнакомец уже уехал, да и свежий воздух отрезвил, вернув здравый рассудок. «И это после одного визита к мозгоправу! - критично покачала головой Гвен. – Представляю, что будет, если я соглашусь принимать препараты и по несколько раз в неделю ходить на прием!» – попыталась она пошутить, надеясь, что удастся рассмешить себя, но вместо этого лишь еще сильнее испортила себе настроение. «Может, я и правда веду себя немного странно в последнее время?» – появилась в голове новая мысль. Нет, сама Гвен не верила в это, но сейчас ее мнение значило намного меньше, чем мнения Адамса и Макнери. Она зависела от них, зависела от их прихоти, от их решения.

С трудом дождавшись окончания своей смены, Гвен отправилась к доктору Лерою, надеясь, что он сможет помочь ей понять, а возможно, даже научит, что нужно говорить на приеме у Макнери и как себя вести. Она пришла в тот самый момент, когда доктор закрывал дверь в свой кабинет.

- Всего пять минут, – Гвен в мольбе сложила на груди руки. Доктор Лерой мягко улыбнулся и, тяжело вздохнув, предложил войти в кабинет.

- Что-то случилось? – спросил доктор, садясь за свой старый стол. – Что-то с Томасом?

- Нет. – Гвен замялась на мгновение. – Со мной. – Она выдержала еще одну паузу, собираясь с духом, и сжато, стараясь не сбиваться на детали, рассказала об Адамсе и визите к доктору Макнери.

- Значит, ты думаешь, что они хотят забрать у тебя Томаса? – спросил доктор Лерой, когда понял, что Гвен закончила свой рассказ. Она встретилась с ним взглядом и осторожно кивнула. – И ты хочешь, чтобы я научил тебя, как правильно себя вести при визите к доктору Макнери? – Гвен снова кивнула. Доктор задумался. Безуспешно попытался убедить Гвен в профессиональной честности доктора Макнери, выслушал десяток деталей, которые убеждали в обратном, тяжело вздохнул.

- Скажите честно, доктор. – Гвен неожиданно впилась в него взглядом. – Вы тоже считаете меня ненормальной? Тоже считаете, что болезнь матери могла передаться мне?

- Почему ты так решила? – растерялся доктор Лерой.

- Вы так на меня смотрели... К тому же этот вздох, словно я ваш пациент и вам нужно убедить меня, что ни один сумасшедший не считает себя сумасшедшим.

- Нет, Гвен. Нет, – заверил ее доктор Лерой. – Поверь, ты не больна, по крайней мере, не тем, чем была больна твоя мать, но… – он помолчал, подбирая слова. – Скажем так, думаю, ты немного обеспокоена всем тем, что сейчас происходит вокруг тебя. Мать умерла, брата могут забрать. Ты хорошо спишь последние дни? Не чувствуешь головных болей, усталости, раздражительности, навязчивых идей? – доктор помолчал, но Гвен не собиралась отвечать. – Не думаю, что есть повод для паники, но пара дней отдыха и немного успокоительного, пожалуй, не повредят.

- Так и вы туда же?! – растерялась Гвен. Доктор перестал улыбаться, осторожно попытался объяснить ей, что последние дни она уделяет слишком много внимания мелочам, которых нормальный человек не заметит. – Отлично! – начала злиться Гвен. – У меня нет шизофрении, но я начинаю страдать паранойей?! – ей захотелось рассмеяться доктору в лицо, но она не смогла. Здесь, в кабинете Лероя, все было совершенно не так, как у Макнери, – никакого пафоса, только работа. Да и самого доктора Лероя Гвен знала достаточно долго, чтобы не доверять ему. «Но тем не менее сейчас я делаю именно это», – призналась себе она. – Может быть, я действительно немного перенервничала? – осторожно сказала Гвен, надеясь, что еще не успела обидеть доктора своим недоверием.

Он мягко улыбнулся, задал еще пару вопросов, выписал рецепт и пообещал, что все пройдет в ближайшие дни.

Гвен поблагодарила его и отправилась к Лорель, чтобы забрать Томаса. По дороге она снова и снова прокручивала в голове слова доктора, убеждая себя, что ничего страшного действительно не происходит. На какое-то время ей удалось в это поверить.

«Никто не забирает у меня Томаса, никто не хочет запереть меня в сумасшедший дом. Это просто нервы. Просто усталость». Она остановилась у дома Лорель, вышла из машины. «А если доктор Лерой неправ? Или, наоборот, прав - мне нужно отоспаться, отдохнуть и успокоиться, но как объяснить это Адамсу? Если Лерой поставил мне диагноз, то страшно представить, что напишет в своем отчете Макнери».

Гвен достала из пакета купленные таблетки и выпила одну из них. Постояла немного, ничего не почувствовала, приняла еще одну, подождала. Снова ничего. Гвен разочарованно вздохнула, убрала таблетки и закрыла машину. В доме Лорель она ощутила сонливость, но не обратила на это внимания. Гвен хотела поговорить с подругой, рассказать подробно, как прошел визит к доктору Лерою, но Лорель была слишком занята ужином и попытками перекричать заливающуюся лаем соседскую собаку.

- Думаю, мы лучше поедем домой, - сказала Гвен, отказываясь от ужина. Голова заполнилась звуками и начала болеть.

Гвен шла к «Фиесте», чувствуя, как пульсируют виски. Казалось, что звуки заставили голову распухнуть, надуться, и сейчас она вот-вот лопнет.

- Тебе не понравилась собака? – спросил Томас, забираясь на заднее сиденье.

- Она меня чуть с ума не свела, - призналась Гвен, чувствуя, как у нее начинает заплетаться язык. Она включила зажигание, проехала до конца улицы, остановилась на перекрестке, пытаясь понять, свободна дорога или нет.

- Почему ты не едешь? – спросил Томас.

Кто-то подъехал сзади и нетерпеливо нажал на клаксон. Гвен вдавила акселератор в пол. Откуда-то сбоку послышался писк тормозов. Голубой пикап с большими хромированными зеркалами вильнул по дороге, избегая столкновения, выскочил на тротуар и снес забор частного дома. Гвен не знала, что случилось, но хромированные зеркала ей понравились. Она проехала перекресток, поняла, что не видит дорогу, и, свернув к обочине, остановилась.

Томас что-то говорил на заднем сиденье, но Гвен не слышала его. Откинувшись на спинку, она закрыла глаза, машинально продолжая нажимать на педаль тормоза. Мир погрузился в нездоровую темноту и тишину. Гвен пыталась очнуться, но не могла, пыталась сказать Томасу, чтобы он оставался в машине и никуда не выходил, и понимала, что не может сделать и этого. Тело застыло, стало чужим. Гвен попыталась сопротивляться этому состоянию, но эти попытки отняли последние силы.

Мужчина из голубого пикапа подошел к «Фиесте» и заглянул в салон.

- Эй, ты в порядке? - он тронул Гвен за плечо, она не отреагировала. Томас сжался на заднем сиденье. - Не бойся. - Мужчина открыл ему дверь, предлагая выйти. Томас покачал головой. - Ты не ушибся? Ничего не болит? - мужчина увидел, как Томас снова покачал головой, и спросил, как зовут его мать. Томас сильнее вжался в кресло.

Оставив заднюю дверь «Фиесты» открытой, мужчина отошел в сторону. Толстая женщина, забор которой он снес пикапом, вышла из дома и теперь не то гневно, не то просто растерянно оглядывалась. Мужчина снова подошел к Гвен. Она вспотела. По лицу бежали крупные ручейки пота. Бледные губы двигались, не рождая слов. Мужчина принюхался, решив сначала, что она пьяна. Запаха не было. Он хотел заглянуть в ее сумочку, думая, что там можно будет найти ответ ее состояния, но решил воздержаться. Толстая женщина дошла до тротуара и теперь разговаривала с прохожими, которые в один голос называли водителя пикапа невиновным.

- Ты точно в порядке? - решил еще раз спросить Томаса мужчина. - Будешь сидеть тут?

- Барбара, - сказал ему Томас. Мужчина растерянно хлопнул глазами, словно уже решил для себя, что этот ребенок никогда не заговорит с ним. - Мою мать звали Барбара. А это моя сестра Гвен.

- А-а... Гвен, значит… – мужчина отошел от машины, решив, что сейчас самым лучшим будет держаться в стороне.

Он подошел к женщине, чей забор снес пикапом, и пообещал, что все исправит, вне зависимости от того, кто будет признан виновным. Женщина спросила его о водителе «Фиесты», но он лишь махнул рукой и начал изучать содранную краску на своей машине. Женщина подошла к Фиесте, попыталась заговорить с Томасом, затем с Гвен, не получила ответа и, тоже махнув рукой, вернулась к своему забору.

Когда приехал шериф, хозяин пикапа и хозяйка забора сидели у нее дома за чашкой чая, обсуждая, когда им будет удобно встретиться и начать ремонт. Гвен медленно приходила в себя. Шериф открыл ей дверку и помог выйти. Правая нога, которой Гвен нажимала на тормоз, онемела так сильно, что еще долго отказывалась подчиняться. Шериф обнял Гвен за талию, предложил отвезти ее в больницу.

- Зачем в больницу? – растерялась она, с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть глаза и не поспать еще немного. Шериф объяснил, что случилось. – Никто не пострадал? – услышанное, казалось, немного отрезвило Гвен, привело ее в чувства.

- Только забор. – Шериф улыбнулся, попросил ее объяснить, что случилось. – Водитель пикапа решил, что ты приняла какие-то наркотики. – Он увидел, как Гвен решительно покачала головой, и облегченно выдохнул. – Ладно. Думаю, ты не врешь, но что тогда?

- Тогда? – Гвен задумалась на мгновение, вспомнила о визите к доктору Лерою, о таблетках, которые он выписал. – Я думала, это поможет мне успокоиться, но кажется… кажется… кажется, я едва не уснула за рулем. – Она бросила заботливый взгляд в сторону Томаса.

- Да. Едва не заснула, – хмуро согласился шериф.

Он связался с доктором Лероем и долго расспрашивал его о таблетках, которые были выписаны Гвен, затем усадил Гвен и Томаса в машину и отвез их домой. Томас выпросил разрешения сесть на переднее сиденье, и шериф позволил ему несколько раз включить сирену. Гвен снова спала, спала так крепко, что шерифу не удалось разбудить ее, когда они добрались до ее дома.

- Я знаю, где ключ! – крикнул Томас и побежал открывать дверь.

Шериф помялся возле своей машины, поднял Гвен на руки и отнес в ее комнату. Она не проснулась. Он осмотрелся, желая убедиться, что прописанное доктором Лероем снотворное – это единственное, что принимает сейчас Гвен, затем вышел из дома. Томас вертелся возле его машины. Шериф усадил его за руль, расспросил о Гвен, особенно о последних днях ее жизни. Томас отвечал быстро, почти не задумываясь.

- Когда я вырасту, то стану полицейским, – пообещал он. Шериф согласился с ним, сказал, что Гвен, скорее всего, будет спать до утра.

- Как думаешь, если я оставлю тебя здесь за главного, ты справишься?

- За главного? – слово понравилось Томасу. – Думаю, я смогу быть главным.

- Утром я позвоню твоей сестре и проверю, – пригрозил ему шериф, надеясь, что детский ум не исказит понятие «быть главным». – Сможешь приготовить себе ужин? – Томас кивнул. – А спать сам ляжешь?

- Не позднее десяти.

- Девяти!

- Но Гвен всегда разрешает мне ложиться в десять!

- Гвен сейчас спит, а главным сделал тебя я. Так что будешь слушаться меня. Ты понял? – Томас нехотя кивнул. – Так во сколько ты ляжешь спать?

- В девять, сэр, – нехотя протянул Томас.

Шериф сел в машину, включил зажигание. Томас стоял во дворе до тех пор, пока патрульная машина не скрылась из вида, затем развернулся и со всех ног побежал домой. В голове крутились сотни маленьких, глупых, но от того не менее важных идей. Томас начал с того, что воплотил в жизнь мечту последних недель – забраться на чердак. Он не особенно помнил, почему ему этого хотелось так сильно: может быть, он видел фильм о доме с приведениями, которые жили на чердаке, может быть, в каком-то мультфильме один из главных героев нашел в старом сундуке карту и отправился в путешествие, а может, это был рассказ одного из сыновей Лорель, о том, что на чердаке старого дома можно найти много семейных скелетов. Томас не знал, что значит выражение «скелет в шкафу», поэтому представлял, что, забравшись на чердак, сможет найти останки своего деда или прадеда. Он даже представлял, как заберет с собой череп и будет потом пугать друзей. В общем, планируя эту шалость, он, кажется, думал и о приведениях, и о картах с сокровищами, и о скелетах – просто в голове все перемешалось, оставив ясным лишь одно желание – забраться на чердак.

Томас заглянул к сестре и убедился, что она спит. Теперь оставалось главное - найти ключ от двери на чердак. Томас поежился, чувствуя, как по спине побежали мурашки, но отступать все равно не собирался. Он подошел к комнате матери, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Никого. Томас знал, что так и должно быть, но что-то шептало ему на ухо, что в комнате все равно опасно. Там находится кто-то незримый, но способный причинить вред, кто-то, кто охраняет ключ от чердака.

Томас проскользнул в комнату, остановился, прижавшись спиной к двери, отдышался. Перед ним была бездна, пропасть. Он смотрел на красный ковер с черными узорами и представлял себя героем, которому нужно прокрасться вдоль стен, рискуя жизнью, и отыскать ключ. Томас огляделся, пытаясь решить, куда ему нужно двигаться. Старый стол, старый шкаф, комод, тумба у кровати. Томас решил, что мать, скорее всего, прятала ключ как можно ближе к себе. Может быть, даже носила на шее. Он вжался спиной в дверь и энергично затряс головой. Нет, последнего не может быть. Скорее всего, ключ в какой-нибудь шкатулке.

Томас начал осторожно продвигаться вдоль стены к кровати. Воображение воспалялось, рисуя далеко внизу, там, где был ковер, бурлящую лаву. Иногда ее брызги поднимались так высоко, что ему приходилось уклоняться от них. «Главное - не упасть. Главное - добраться до кровати».

Молчаливые иконы на стенах ожили, превратившись в смертельно опасных стражников. Томас затаился, пытаясь рассчитать расстояние от места, где стоит, до кровати, до спасительного убежища, где ни один стражник не сможет его увидеть. «Всего один прыжок. Всего один...» Томас посмотрел вниз, в бездну. «Только бы не ошибиться». Он прыгнул, ухватился рукой за край кровати, представляя, как висит над бездонной пропастью. Еще чуть-чуть, еще мгновение - и стражники увидят его.

Томас запрыгнул на кровать с ногами, отдышался. Заветная шкатулка была уже близко. Нужно было лишь перебраться на другую сторону кровати, протянуть руку и... Рисунки на матраце кровати внезапно ожили, став змеями. Они увидели Томаса, зашипели, показывая наполненные ядом зубы. Томас сжался, боясь пошевелиться. Стражников он обманул, спрятавшись на кровати, но как теперь обмануть змей? Томас попробовал двинуться вперед. Змеи зашипели, но не набросились на него. Он затаил дыхание, продвинулся еще немного вперед, затаился. Одна из змей проползла рядом с его рукой, коснулась холодной чешуей. Томас вздрогнул. Змеи насторожились. Он затаился, перестал даже дышать. Снова продвинулся вперед, вытянул руку и открыл шкатулку. Пусто. «Где же ключ?»

Томас растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, что происходит. Стражники стали иконами, жерло вулкана - ковром, змеи - просто рисунками. Закрыв шкатулку, Томас спрыгнул на пол, открыл один ящик, другой, третий. Увидев связку ключей, он сначала не обратил на нее внимания, решив, что ключ от чердака просто не может храниться в общей связке, затем задумался, осторожно вынул связку с ключами, просмотрел каждый из них, пытаясь определить, какую дверь какой из них открывает. Несколько ключей оказались лишними. Гараж? Сарай со старыми инструментами? Чердак?

Томас вздрогнул, резко крутанулся на месте и прыгнул на кровать, чтобы избежать стрел вновь оживших стражников на стенах. Змеи на кровати зашипели, но ему удалось ловко увернуться от их зубов. Лава из бездны обожгла ему плечо. Томас вскрикнул, спрыгнул с кровати, прижался к стене и начал пробираться к выходу. Лава начала подниматься. Томас выскочил из комнаты, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, представляя, как сдерживает невидимых монстров, бросившихся за ним вдогонку.

Связка ключей приятно звякнула в руках. Томас шагнул к лестнице на чердак, услышал, как жалобно заурчал живот, сбегал на кухню, налил себе стакан молока и сделал сандвич с ветчиной. Голод прошел, но теперь появилась другая проблема - сумерки.

Томас смотрел, как за окном сгущается вечер, и нервно перебирал в руках связку ключей. «Если бы можно было дождаться утра!» Он вспомнил, что говорил шериф о сестре - она проснется утром, соскочил со стула и побежал на улицу. Вне дома было достаточно светло, но как только Томас вошел в гараж, то тьма снова начала наступать на пятки. Спешно, роняя инструменты и пустые канистры, Томас отыскал фонарик, попробовал включить его и радостно закричал, увидев белый луч света, разрезавший мрак. Теперь он не боялся даже ночи. Почти не боялся.

Вернувшись в дом, Томас убедился, что сестра спит, и поднялся к двери на чердак. Связка ключей была увесистой, и после нескольких неудачных попыток подобрать нужный ключ он забеспокоился, что придется возвращаться в комнату матери и продолжать поиски. Нет, он не боялся ни стражников, ни змей, ни лавы, просто это были уже прожитые приключения, сейчас весь интерес был сосредоточен на двери, ведущей на чердак. Открыть, изучить, найти!

Томас попробовал еще один ключ. Замок щелкнул. Дверь скрипнула и начала открываться. Сердце замерло. Сейчас.... Сейчас случится что-то! Томас почувствовал запах старости. Воображение заработало так быстро, что он не успел сообразить, что ему представляется. Да и нужно ли ему было это? Все страхи и приключения были прямо здесь - в темноте, за дверью.

Томас бросил связку ключей на лестницу и включил фонарик. Густая темнота нехотя расступилась, но разверзшийся коридор казался слишком узким, чтобы осмелиться войти в него. Томас вспомнил сыновей Лорель. Вот если бы они были сейчас рядом, то ему было бы совсем не страшно, а так... Томас поежился. В голове прозвучал голос старшего сына Лорель: «На чердаках водятся пауки. Их никто не трогает, поэтому они иногда вырастают очень большими». Томас пожалел, что не спросил тогда, что значит «очень большими». Такими же, как люди? Больше? Он представил громадного паука, который крадется к нему из темноты, и едва удержался, чтобы не захлопнуть дверь.

«Таких пауков не бывает». Томас посветил налево, направо, вверх, снова по центру - ничего, ни пауков, ни монстров, ни призраков. Только большой, таинственный мир, который ждет, чтобы его исследовали. Нужно лишь перешагнуть через порог, лишь войти в эту густую, словно живое существо, тьму.

Томас зажмурился и осторожно сделал шаг вперед. Сейчас огромный паук схватит его. Обязательно схватит! Перед глазами вспыхнуло далекое воспоминание. Муха жужжит, запутавшись в паутине. К ней медленно подбирается паук, кусает ее. Жужжание прекращается. Томас не помнил, где это видел. Может быть, в гараже, может, на окне одной из комнат в доме, где никто не живет и очень редко прибираются. На мгновение ему показалось, что он слышит мягкую поступь подкрадывающегося к нему паука. Крик застрял в горле. Томас зажал руками рот, боясь, что его услышат. «Но ведь сестра спит», - вспомнил он, затем в памяти всплыли фрагменты разговора с шерифом. Разве мальчик, которому позволили посидеть за рулем патрульной машины, может бояться пауков? Он вспомнил, как включал полицейскую сирену, и окончательно уверился в невозможности своих страхов.

Нужно оглядеться. Нужно доказать, что здесь нечего бояться.

Томас открыл глаза, готовый в любой момент отпрыгнуть назад и захлопнуть дверь. Ничего. Он один. Один на один с темнотой, которую можно разрезать белым лучом фонаря. Томас махнул несколько раз фонарем, представляя, как разрубает зловещую тьму.

- Я не боюсь! Не боюсь! Вот тебе! - он увлекся этим импровизированным боем, сделал несколько шагов вперед, остановился, затих, настороженно огляделся. Ни пауков, ни монстров. Луч фонаря выхватил из темноты старый сундук рядом с большим, несуразным шкафом. Томас вспомнил о картах и сокровищах. Но неужели приключения могут лежать вот так и ждать, когда их возьмут? Конечно, нет. Томас огляделся, вспомнив о гигантских пауках. А как же привидения, скелеты? Он поежился, вспомнил, как заходил в комнату матери, чтобы достать ключ от чердака, и немного приободрился, взмахнул фонарем, описывая возле себя круг, убедился, что никто не подкрадывается к нему, подошел к сундуку и открыл крышку.

В нос ударил резкий запах плесени и пыли. Томас отпрянул назад, отдышался, представляя, что только что едва не погиб от какого-то газа, созданного, чтобы охранять тайны, снова заглянул в сундук и разочарованно вздохнул, увидев груду старых игрушек. «Чьи они? Откуда? У меня никогда таких не было». Он достал деревянную куклу, попытался поставить на ноги. Кукла упала. Томас поднял ее за ногу, бросил обратно в сундук. «Наверное, они принадлежали какой-нибудь девчонке», - решил Томас.

Он поднялся, убеждая себя, что кроме сундука здесь есть и более интересные вещи. Нужно лучше смотреть. Томас открыл старый шкаф, испугался, увидев черный кожаный плащ, отпрыгнул назад, притворился, что споткнулся и едва не упал в приготовленную для него ловушку, снова подошел к шкафу, заглянул внутрь, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать запах нафталина. Ничего интересного. «Ладно. Дом ведь большой и старый, значит, и чердак должен быть большим и хранить много старых вещей», - решил Томас, сделал несколько шагов вперед, увидел свое отражение в большом зеркале, вскрикнул, хотел развернуться и побежать прочь, но ноги онемели, отказываясь подчиняться. Даже повторный крик получился не криком, а каким-то жалостливым писком. Томас сжался. Сердце билось так сильно, что едва не выпрыгивало из груди. Волосы на голове начали шевелиться.

«Пожалуйста, не трогай меня», - хотел сказать Томас, но не мог. Фонарь светил под ноги, Томас не мог даже разобрать, кого увидел: мужчину или женщину, ребенка или взрослого, но он знал, что этот незнакомец напротив не плод воображения. Может быть, призрак, может быть, кто-то, кого заперла на чердаке мать много лет назад и он жил здесь все эти годы. Ответов не было, да Томас и не хотел их искать. Единственное, о чем он мечтал, - убраться отсюда как можно быстрее.

Осторожно, боясь даже дышать, Томас сделал шаг назад, увидел, что незнакомец тоже начал двигаться, и бросился со всех ног к выходу, споткнулся обо что-то, упал, вскочил на ноги, прыгнул вперед, туда, где, по его представлению, должна быть дверь, споткнулся о порог и покатился по лестнице. Мир закрутился перед глазами. Тело вспыхнуло болью. Томас услышал, как звякнул разбившийся фонарик, который он держал в правой руке, почувствовал, что ударился головой, вскрикнул, растянулся на полу, не веря, что лестница кончилась.

Он лежал на спине, вглядываясь в дверь на чердак. Все было мутным, смазанным. В голове что-то гудело. «Гвен убьет меня за разбитый фонарик!» - подумал Томас, вспомнил о незнакомце, которого встретил на чердаке, и на четвереньках пополз закрывать дверь.

Страх придавал сил, но боль была нестерпимой. Где-то на середине лестницы Томас расплакался, решив, что двигается слишком медленно и незнакомец успеет выбраться с чердака. Он не знал, что сделает незнакомец, если ему все-таки удастся освободиться, но твердо верил, что обязан во что бы то ни стало помешать ему. Собрав все оставшиеся силы и стараясь не обращать внимания на боль и головокружение, Томас добрался до двери и захлопнул ее. Связка ключей звякнула. Томас неуклюже протянул вверх руку, пытаясь закрыть замок. Попытки с третьей у него это получилось.

Он повалился на спину, пытаясь отдышаться. Головокружение и боли во всем теле не прошли, но страхи, кажется, немного отступили. Томас попробовал осторожно подняться. Лестница расплывалась и раздваивалась. «Так я опять упаду», - подумал он, опустился на четвереньки, спустился вниз и только потом поднялся на ноги, чтобы дойти до своей комнаты.

Он лег, не раздеваясь, в свою кровать и закрыл глаза. Сон подкрался к нему почти сразу, несмотря на тошноту и головокружение. Рваный, беспокойный сон. Томас видел, как он поднимается на чердак, затем просыпался. Видел, как за ним закрывается дверь, оставляя его в темноте, и снова просыпался. Делал шаг вперед, встречался с незнакомцем, кричал, просыпался… Лишь под утро ему удалось крепко заснуть. Темнота окутала его, отправив в сладкий мир грез. Томас забыл все, что с ним случилось ночью. Не было ни боли, ни тошноты. Он играл с сыновьями Лорель, а их мать и его сестра сидели на веранде и наблюдали за ними. Иногда Томас слышал голос Гвен. Она звала его, но он не хотел прерывать игру.

- Томас, ты спишь?

- Я играю! - вопрос сестры показался ему странным и очень смешным.

- Томас? - Гвен постояла несколько секунд в дверях, разглядывая лицо спящего брата, убедилась, что он действительно спит, и пошла на кухню.

Крепкий кофе прогнал остатки сна, но в голове все равно остался туман. Вот она уходит от доктора Лероя, вот встречается с подругой, вот они с Томасом садятся в «Фиесту»... Дальше все заволакивал туман. И еще это чувство чего-то недоброго!

Гвен выпила две чашки кофе, но вспомнить, что было вечером, как добралась от Лорель до своего дома, так и не смогла. Зато события утра и дня восстановились с кристальной ясностью. Рон Адамс, увидевший ее спящей в кресле, где мать недавно покончила с собой. Доктор Макнери, у которого, кажется, уже имеется для нее диагноз и направление в сумасшедший дом. Рабочий день. Посетители бара. Разговор с доктором Лероем, сказавшим, что она немного не в себе. Таблетки, выписанные Лероем. Гвен оживилась. «Ну конечно! Таблетки!» Она отыскала сумочку, достала пузырек с таблетками, прочитала инструкцию.

«Господи, надеюсь, я никого не задавила?!» Гвен выбежала на улицу, желая проверить машину. Если на ней есть вмятины и царапины, значит, у нее могут быть неприятности, а если нет... Она растерянно огляделась, проверила гараж, решив, что, может быть, под действием таблеток поставила туда машину, хотя никогда прежде этого не делала. Да и не было там места. Но кто знает, что могло прийти в голову?! Но «Фиесты» не было и в гараже. Гвен вышла на дорогу, решив, что могла