Электрические сны. 1 - Двери в безграничность

Электрические сны

Скачать ознакомительный фрагмент

История первая

Двери в безграничность (Тек-Амок)

1

Никто уже не помнил тот день, когда ученые научились сжимать пространство. Так же, как никто не помнил и о перенаселении – проблема просто решилась и все. Были, конечно, недостатки, но их старались не замечать. Люди привыкли. Крохотная квартира могла превратиться в огромные апартаменты, стоило войти в дверь. Неказистый дом мог прятать за своими стенами целый город. Это решило не только проблему перенаселения, но и сократило в сотни раз расходы на транспорт. В мегаполисах воздух стал чище.

Несколько веков после открытия сжимающегося пространства ученые пытались сосчитать реальную площадь развернувшегося в подпространстве мира, но так и не смогли – старые дома шли под снос, на их месте возводились новые. Оставались ниши в подпространстве – заброшенные квартиры, а иногда и целые города, от которых отказались бывшие хозяева, выбрав более новые и совершенные. Мертвые города и квартиры. Невидимые снаружи, но пропахшие гнилью и смертью внутри.

Иногда дороги к ним могли обнаружиться в самых неподходящих местах – человек покупал в подпространстве дом, открывал дверь на чердак и видел старый подвал. Вначале подобные открытия казались забавными. Строители дома в подпространстве выплачивали компенсацию, дверь в заброшенный город или квартиру замуровывали, и инцидент забывался, тем более что брать в тех покинутых жилищах было все равно нечего – прежние хозяева не оставляли нужных вещей, но потом в подобных местах начали селиться бездомные, преступники, скрывающиеся от закона. Иногда там находили подростков, желавших сбежать от родителей или просто пощекотать себе нервы. Живые и мертвые. Некоторые тела лежали в забытых городах веками. Эти истории начали обрастать тайнами, легендами. Но вскоре забыли и об этом, лишь дети продолжали пугать друг друга, придумывая все новые и новые страшилки.

Одна из таких страшилок была в отеле «Омега». Дешевый отель с такой же дешевой тайной. Чарльз Маривин услышал ее как-то раз вечером, вернувшись с работы. Ключ остался в шкафчике со сменной одеждой, и нужно было ждать управляющего. Собравшиеся в круг дети дошкольного возраста притихли, слушая, раскрыв рты, сына Дарлы Моузли. Трэй был худощавым и похожим как две капли воды со своей матерью. Та единственная ночь, которую Чарльз Маривин провел с Дарлой, закончилась катастрофой, когда ее сын застал их утром в одной кровати. Мальчик не помнил своего отца, но… Нет, Чарльз не хотел вспоминать, что было после.

Он курил, ждал консьержа и заставлял себя не слушать глупые истории, которые травил Трэй. Истории о номере 534, на этаже, где жили Дарла Моузли и Чарльз Маривин. Последний жил в отеле уже пять лет, но не помнил, чтобы кто-то снимал номер 534, а Трэй утверждал, что видел, как из номера выходит девушка. Высокая, красивая. С черными, как ночь, волосами и зелеными глазами.

- Клянусь, она настоящая ведьма, - взволнованно сказал Трэй друзьям.

Маривин снова попытался его не слушать, но история засела в голове, как слова назойливой песни.

- Думаю, дети – лучшие рассказчики в этом мире, - сказал Маривину вернувшийся консьерж. – В отличие от нас, они все еще верят в свои сказки, - он посмотрел на Трэя, и когда тот поднял голову, подмигнул ему.

Мальчик улыбнулся и махнул консьержу рукой.

- А меня этот маленький чертенок просто ненавидит, - признался Маривин.

- Понимаю, - сказал консьерж.

- Понимаете? – растерялся Маривин. – Что это значит?

- Вы ведь встречались с его матерью, верно?

- Откуда вы… - Маривин недовольно покосился на десяток мониторов за спиной консьержа, на экране которых висели картинки коридоров отеля. – Вам больше заняться нечем, как следить за людьми?

- Это просто работа, - консьерж примирительно улыбнулся, но Маривин остался хмур.

Он взял запасной ключ и поднялся в свой номер. Лифт не работал, и подъем на девятый этаж отнял последние силы.

- Нужно менять работу, - ворчал Маривин, собирая себе ужин. – Работу, квартиру, район…

Он снова вспомнил историю Трэя о высокой девушке из номера 534.

- Чертовы дети!

Маривин заварил кофе. Пара лишних сигарет разбудила задремавшую боль в желудке – нужно было давно показаться врачу, но Маривин откладывал. Он знал, что это язва, и знал, что ничего не исправить. Ему назначат лечение, но толку это не даст. Из десяти коллег по работе у троих была язва, и все они в один голос заявляли, что от этого нет лекарства. «Просто нервы. Просто жизнь. Дерьмо случается», - как-то так они говорили, Маривин уже не помнил точно.

- Клянусь, она настоящая ведьма, - вспомнил он слова Трэя, а следом и его историю о незнакомке из номера 534.

Воспоминания были такими четкими, что Маривину показалось, будто дети собрались у его двери и снова рассказывают свою байку. Он слышал их смех – звонкий, издевательский.

- Чертовы засранцы! – он распахнул дверь, но на пороге никого не было. Коридор был пуст. Почти пуст…

Маривин растерянно уставился на открытую дверь в номер 534.

- Чертовы засранцы! – снова проворчал Маривин, решив, что дети все-таки набрались смелости и проникли в номер, где живет их вымышленная ведьма.

Он вспомнил консьержа и камеры наблюдения. «И почему этот вуайерист следит только за любовными романами и игнорирует детские игры?» - подумал Маривин. Он позвал Трэя по имени, надеясь, что сорванец испугается и выбежит из пустующего номера.

- Не заставляй меня вытаскивать тебя оттуда за ухо, - сказал Маривин.

Тишина.

- Чертовы засранцы!

Он подошел к номеру 534. Дети с визгом выскочили в коридор, едва не сбив его с ног, и побежали к лестнице. Хлопнула дверь, застучали шаги по ступеням. Маривин не двигался, стоял на пороге и смотрел в черную, смолистую глубину номера. «Неужели детям совсем не страшно играть здесь? – думал он. – Или же им нравится это чувство страха?» Он увидел открытые двери стенного шкафа. Дети сорвали старый замок, который весел на этих дверях не один год.

- Всего лишь шкаф, - проворчал Маривин. Смущал лишь замок. Если это просто шкаф, зачем закрывать его? А что если Трэй не соврал и через этот номер действительно можно пройти в затерявшийся, заброшенный мир? Если так, то нужно сказать консьержу. И пусть выберет на этот раз замок понадежнее…

Маривин обернулся, желая убедиться, что дети не следят за ним, и вошел в номер. Ничего особенного, сверхъестественного. Он подошел к стенному шкафу. Темнота внутри была абсолютной, но Маривин не смог дотянуться до стены в глубине шкафа. «Выходит, маленький засранец не врал?» - подумал Маривин, шагнув вперед. В нос ударил запах пыли и сырости. Маривин не был любопытным. Нет. Он просто хотел убедиться, что не ошибся, прежде чем сообщать консьержу. А может быть, завтра, возвращаясь с работы, он сам купит новый замок и закроет этот шкаф, отправив детей играть в другое место.

Маривин споткнулся, едва не упал, уперся рукой в дверь в заброшенный мир. Старые петли скрипнули. Да. Теперь сомнений не было – в номере 534 действительно была дверь в подпространство: темное, одинокое, пыльное. Маривин прислушался. Ничего. Никого. Абсолютная тишина. Никакой жизни. Маривин вспомнил рассказ Трэя о зеленоглазой ведьме и улыбнулся.

Теперь вернуться в отель, в свой номер, лечь спать…

Ведьма. Маривин встретил ее утром у окна на лестнице. Она просто стояла и смотрела на него, словно знала о нем какую-то тайну. Платье легкое, почти воздушное. Такой же и шарф. Глаза зеленые. Волосы черные.

- С какого вы этажа? – спросил Маривин, убеждая себя, что эта женщина не может быть той ведьмой, о которой рассказывал друзьям маленький Трэй. – Я не видел вас прежде. Вы недавно приехали в отель?

Женщина не ответила, больше - она отвернулась и стала подниматься по лестнице. Маривин видел, как за ней закрылась дверь девятого этажа. Весь день этот образ преследовал его. Особенно ее запах – сладкий, цветочный. Он преследовал его, цеплялся к нему – за рабочим станком, в магазине, где Маривин покупал новый замок, даже в номере 534, куда он пришел вечером, чтобы закрыть стенной шкаф. Здесь запах словно обрел плоть, заставив Маривина снова вспомнить детскую страшилку о зеленоглазой ведьме.

- Да нет. Не может быть. Глупости, - сказал он себе, но снова заглянул в стенной шкаф.

Запах усилился. Он манил его, звал в подпространство, в темноту, мрак.

- Что за черт? – насторожился Маривин, услышав детские голоса в смолистой ночи подпространства.

Он буквально увидел, как Трэй и его друзья играют где-то там, в темноте. И как теперь закрыть этот шкаф?

- Трэй? – позвал мальчика Маривин.

Без ответа.

- Трэй, обещаю, что не стану ругаться. Просто выйди оттуда. Я не скажу твоей матери.

Тишина.

Маривин выругался. Дверь впереди, в глубине стенного шкафа, ждала его. Как ждал и запах зеленоглазой незнакомки.

- Вот маленькие засранцы!

Маривин открыл скрипучую дверь. Битое стекло захрустело под подошвой ботинок. Детский смех звучал где-то далеко, в глубине. Маривин достал зажигалку. Желтое дрожащее пламя вспыхнуло как-то неестественно ярко, выхватив из темноты стены, оклеенные зелеными обоями. Длинный коридор напоминал коридор отеля. Маривин снова позвал Трэя. Детский смех стих, но теперь можно было слышать, как десятки крошечных ног бегут по старым деревянным ступеням.

- Трэй, черт возьми! – начал терять терпение Маривин.

Он поднялся по лестнице на верхние этажи следом за детьми. Сорванцы смеялись где-то совсем рядом. Длинный коридор тянулся вдаль, пялясь на незваных гостей открытыми дверями в пустующие номера.

- Трэй!

Ответ долетел далеким угасающим смехом. Зажигалка в руке нагрелась, обожгла пальцы. Маривин выругался, дождался, когда железо остынет. Кремень безрезультатно высек искры один раз, другой. Маривин замер, чувствуя сладкий цветочный запах, словно девушка, встреченная днем, прошла где-то рядом. Темнота вокруг показалась абсолютной. Кремень снова высек сноп искр. С третьего раза зажигалка разродилась дрожащим языком желтого пламени.

Женщина. Ведьма с зелеными глазами. В воздушном шарфе и таком же платье. Она шла по коридору. Маривин видел ее спину. И еще дети. Не Трэй. Нет. Дети с молочно-белыми глазами, выбежавшие в коридор из открытых номеров. Они принюхивались, прислушивались, но не видели. Слепые, как кроты. Им не нужны были глаза в этом мире. В их мире. Но женщина… Женщина с зелеными глазами. Она же была нормальной. Маривин видел это, знал.

- Эй! – позвал он ее.

Она обернулась. Веер черных волос вздрогнул, разрезал воздух.

- Постойте!

Маривин шагнул к женщине. Один ребенок ударил его по ноге тяжелым гаечным ключом. Маривин не сразу почувствовал боль от удара: сильную, жгучую. Ребенок снова замахнулся. Маривин перехватил его руку, отобрал ключ и бросил в темный угол. Звук удара привлек внимание остальных детей. Словно свора голодных собак, они бросились за ключом.

Женщина с зелеными глазами. Маривин видел, как за ней закрылись двери лифта.

«Дзинь».

- Какого черта? – никогда прежде он не слышал, чтобы в покинутом подпространстве сохранялись источники электроэнергии.

Лифт снова звякнул, загудели электромоторы, поднимая кабину на последний этаж. Слепые дети отыскали выброшенный ключ и снова начинали подступать к Маривину. Дороги назад не было. Да он и не хотел сейчас возвращаться.

Ведьма. Женщина с зелеными глазами.

Маривин шел за ней. Лифт поднимал его на последний этаж.

Длинный, изогнутый коридор.

Зажигалка снова нагрелась. Маривин увидел лишь подол воздушного платья, мелькнувший за мгновение до того, как женщина выскользнула на лестницу, ведущую на крышу.

- Постойте!

Он попытался идти в темноте, наощупь. Споткнулся, выругался. Лифт за спиной снова загудел. Детский смех. Двери открылись.

«Дзинь».

Маривин выскользнул на лестницу. Зажигалка не успела остыть, но ему нужен был свет. Сноп искр. Желтое пламя. Вокруг паутина, пыль.

Женщина с зелеными глазами задержалась на последних ступенях, чтобы он успел заметить ее.

Дети выбрались из лифта. Маривин слышал, как они рыщут по коридору.

Подняться наверх, на крышу.

Воздух был свежим и пах цветами – так же, как и женщина, которая привела сюда Маривина. Ветер. Теплый, свежий. Он сорвал с нее шарф – белый лоскут, устремившийся вдаль, в пустоту. Это был не дом - это был целый город, оставленный в подпространстве, где была жизнь: странная, чуждая, рожденная в этой густой темноте.

Черепица под ногами Маривина хрустнула, заставив его застыть.

- Подожди, - крикнул он зеленоглазой женщине.

Она обернулась. Зажигалка в руках Маривина, казалось, была способна осветить не только лицо незнакомки, но и весь этот странный, чуждый Маривину мир.

- Кто ты? – спросил он незнакомку.

Она не ответила. Лишь ярче вспыхнули янтарные глаза. Ветер колыхнул ее воздушное платье. Маривин попятился. Впервые, оказавшись в этом странном месте, он испытал страх. Вернее не страх. Маривин давно перестал бояться. Скорее тревога. Холодная, липкая. Она пробудила его язву, отозвавшуюся тупой болью.

- Зачем ты привела меня сюда? – спросил Маривин незнакомку.

И снова без ответа. В зеленых глазах ни тени понимания. Маривин вспомнил преследовавших его слепых детей. Не было сомнений, что все они родились здесь, в этом странном мире. «Ведьма», - вспомнил Маривин слова Трэя о незнакомке. И почему сейчас начинало казаться, что в них был смысл? Кто она? Почему живет здесь?

Маривин вздрогнул, увидев мертвенно-бледный силуэт, поднимавшийся по крыше с другой стороны. Мужчина: высокий, тощий. Его глаза были белыми. Зубы желтые. Он подошел к женщины, которую преследовал Маривин, и обнял ее, наклонился к ней, пытаясь поцеловать. Она ответила на поцелуй. Маривин почувствовал, как боль в желудки стала сильнее. Он смотрел на ведьму с зелеными глазами и тощего монстра, кожа которого была такой тонкой, что под ней виднелись синие пучки вен, и думал, что эта пара вполне может оказаться родителями слепых детей.

Раскалившаяся зажигалка начала жечь пальцы, но Маривин не мог погасить ее. Не сейчас. Нет.

Слепой ребенок с гаечным ключом выбрался на крышу и, принюхиваясь, начал ползти к Маривину, нетерпеливо стуча ключом по старой черепице.

- Не нужно бояться, - сказало ему тощее существо, обнимавшее зеленоглазую ведьму. – Ты привыкнешь. Ты научишься. Ты уже почти умеешь.

На крышу выбралась еще одна уродливая тварь: высокая, бледная, тощая. «Женщина!» - успел разглядеть Маривин прежде, чем зажигалка взорвалась в его руке. Яркая вспышка ослепила глаза. Рука вспыхнула нестерпимой болью.

- Моей сестре нужен партнер, - услышал Маривин голос обнимавшей ведьму твари.

Ноги сами понесли его прочь. Загремела, ломаясь, черепица.

Бежать! Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда.

Маривин споткнулся, потерял равновесие. Черепица раскололась, не выдержав груза упавшего на нее тела. Острые осколки впились в ладони, разрезали пальцы, когда Маривин попытался схватиться за ломаные грани, чтобы не упасть с крыши. Хлынула кровь: теплая, слизкая. Маривин чувствовал, как черепица выскальзывает из пальцев. Он катился вниз, к краю крыши, и не мог предотвратить это неизбежное падение.

Оставалось лишь закричать.

2

Хорас Клейн приехал в отель «Омега» спустя шесть дней после исчезновения Чарльза Маривина. Законник средних лет с русыми, коротко постриженными волосами и бледным шрамом на правой щеке – память о первых днях работы патрульным. Проститутка, которую он пытался арестовать, ударила его стилетом в лицо, разорвала щеку, выбила пару зубов и проткнула язык. Его наставник громко смеялся. Клейн не знал почему, но он запомнил этот смех на всю жизнь. Смех и вкус собственной крови. Это не было его единственным ранением. В него стреляли, его били, обжигали серной кислотой. Последняя слизнула кожу с его правого плеча. Но запомнил он именно стилет и проститутку. Ее лицо. Цвет ее глаз. За тот поступок ей дали пять лет. Джин Валентайн – так ее звали. Когда она вышла, наставник Клейна по имени Захария Ривкес позвонил ему и сказал, что пришло время избавиться от дурных снов и воспоминаний. Он назвал адрес, где остановилась Джин Валентайн.

- Просто навести ее и сделай то, что должен был сделать пять лет назад, - посоветовал Ривкес.

Клейн пообещал, что подумает.

- Только не думай долго, - скрипуче рассмеялся старый Ривкес и напомнил о программе «Амок». – Скоро всем нам вскроют черепа и установят в мозг чертовы камеры. Так что, пока можешь, навести Джин.

С того дня прошло семь лет. Сейчас, разговаривая с консьержем отеля «Омега», Хорас Клейн невольно думал о том, что все это записывается и просматривается. Шрам от трансплантации устройства на левом виске был совершенно незаметен, но… Но после того, как программа «Амок» начала действовать, число желающих стать законником сократилось втрое. Несколько раз поднимался вопрос о том, чтобы закрыть проект, но дальше обсуждения дело не заходило. Казалось, что так теперь будет всегда. Одно утешало Хораса Клейна – его наблюдателем был старый Захария Ривкес, получивший повышение вместо выхода на пенсию. Но как долго старый друг сможет покрывать его? Клейн трижды находился под подозрением третьей степени и однажды каким-то чудом сумел соскочить с обвинения четвертой степени.

- Я все понимаю, - говорил ему Ривкес, - в этом мире невозможно всегда поступать правильно. Чертовы инструкции придумывают те, кто никогда сам не патрулировал улицы.

Клейн слышал, что ученые разрабатывают новую программу. «Амок» должен стать первой ступенью. Сначала они планировали приручить законников, затем добраться до обычных граждан. Некоторые шептались, что «Амок» не только записывает то, что видит и слышит патрульный, но и фиксирует его эмоции, возможно, даже мысли. Хорас Клейн не верил в это. Если бы что-то было, то Захария Ривкес обязательно сказал бы ему. Но слухи ходили, и не замечать их было невозможно.

Больше всех кричали обычные люди, напуганные тем, что ученые работают над препаратом, способным свести воздействие наркотиков и алкоголя на мозг к минимуму. Все эти разговоры всегда заканчивались одним – обвинениями в адрес законников, неспособных справиться с распространившейся преступностью. «И как тут забыть свое первое ранение?» - думал Хорас Клейн, когда слышал обвинения в адрес законников.

Джин Валентайн отсидела пять лет за нападение на полицейского, вышла на свободу и вернулась на улицы. Как с такими, как она, бороться, черт возьми? А с бесконечными химические лаборатории? Сотни наркотических веществ, на запрет которых суды не успевают выносить постановления. Наука развивается быстрее, чем самосознание. Человек всегда найдет уловки и ухищрения, чтобы обмануть закон, соседей, себя. Особенно в последние века, когда мир разорвался на сотни скрытых в подпространстве миров.

«Если что-то и нужно запрещать и лечить, так это все эти города и квартиры в подпространстве», - так считал Хорас Клейн. Искать правонарушителей становится все сложнее и сложнее. Они скрываются, прячутся, маскируются. Если бы подпространство закрыли хотя бы на пару лет, то большинство беглых преступников непременно отправились бы в тюрьмы. Но ученые не знали, как закрыть творения рук своих.

- Так ваш сын утверждает, что Чарльз Маривин ушел в подпространство? – спросил Клейн Дарлу Моузли. Она кивнула, покраснела. – Ваш сын тоже играл иногда в подпространстве? – догадался Клейн.

- Да.

- А откуда он знает Чарльза Маривина?

Дарла покраснела сильнее.

- Вы были с ним любовниками? – снова устало догадался Клейн.

- Кто вам сказал?

- Ваше лицо. – Клейн закурил, предложил сигарету Дарле Моузли и осторожно спросил разрешения поговорить с ее сыном.

- Я думаю, что его забрала ведьма, - серьезно сказал мальчик.

- Ведьма? – Клейн почему-то подумал, что сейчас станет свидетелем очередного любовного треугольника. – Ты знаешь, где живет эта ведьма? – Клейн уже видел, как находит Чарльза Маривина в объятиях очередной любовницы – вот и вся история.

- Ведьма приходит из подпространства, - сказал маленький Трэй Моузли.

- Из какого именно подпространства? – спросил Клейн. – В вашем отеле много номеров, расширенных подпространством.

- Я говорю не об этом подпространстве, - Трэй нахмурился, покосился на мать.

- Можешь рассказать, - кивнула она.

- И ты не будешь ругать меня за то, что я играл в мертвом подпространстве?

- Так ты говоришь, что та женщина приходила из мертвого подпространства? – спросил Клейн.

Трэй кивнул. Клейн повернулся к его матери.

- В вашем отеле есть мертвое подпространство?

- Я не знаю. Спросите консьержа.

- Я могу показать, - осторожно подал голос Трэй, почувствовав волнительную близость приключений. – Это рядом. На нашем этаже. В номере 534.

- Я посмотрю, - пообещал ему Клейн, но следовать за собой запретил.

Он спустился к консьержу, взял ключ.

- Как дети пробираются в этот номер? – спросил Клейн.

- Дети могут многое из того, о чем мы не догадываемся, - уклончиво сказал консьерж, проследил взгляд Клейна, устремленный к мониторам от камер наблюдения, и растерянно пожал плечами. – Думаю, они воспользовались пластиковой картой, чтобы добраться до защелки.

Клейн кивнул, подошел к лифту, вспомнил, что тот не работает, и свернул к лестнице. Когда он поднялся на девятый этаж, в коридоре его встретил Трэй и Дарла Моузли.

- Он хотел посмотреть, как вы поймаете ведьму, - извиняясь, сказала мать мальчика.

- Ведьм не существует. – Помня о том, что камера внутри его головы все записывает, Клейн посоветовал Дарле Моузли увести сына.

Он дождался, когда за ними закроется дверь, и только после этого вошел в номер 534. Внутри было тихо и пыльно. Когда здесь кто-то жил в последний раз? Год назад? Десять лет? Клейн подошел к стенному шкафу, о котором говорил Трэй. Внутри была темнота: густая, липкая. Клейн включил фонарик. Белый луч утонул в подпространстве. «Что ж, выходит, мальчишка не соврал». Клейн ухмыльнулся – Захарии Ривкесу будет что посмотреть на досуге.

Мир, где он родился, остался за спиной. Клейн поймал себя на мысли, что, наверное, никогда не сможет привыкнуть к этим переходам, да и к этим мирам. Что-то в них было неправильным. Чего-то не хватало. Словно это был другой мир, где меньше звуков, меньше запахов, меньше цветов.

Клейн вышел в неестественно изогнутый коридор и позвал Чарльза Маривина по имени. Тишина. Идея о любовном треугольнике задрожала, стала зыбкой. Неужели кто-то может заниматься любовью в подобном месте? В смысле, настоящей любовью – публичные дома в подпространстве Клейн встречал за свою жизнь довольно часто. И лаборатории, где делают наркотики. И… Он замер – на мгновение ему показалось, что где-то далеко вскрикнул ребенок. Или женщина?

- Мистер Маривин?

Клейн шел вперед, надеясь, что слух не играет с ним злую шутку. Выход из мертвого подпространства оставался все дальше и дальше за спиной. Коридор уперся в лифт. Лампочка вызова светилась в темноте.

- Что за черт? – растерялся Клейн. Он бывал в мертвых подпространствах довольно часто, но еще ни разу не видел, чтобы здесь что-то работало.

Клейн недоверчиво нажал на кнопку вызова. Загудели моторы, поднимая лифт с нижнего этажа. «Дзинь», - открылись старые двери. Свет в кабине лифта не горел. Стекла от разбитой лампы хрустнули под ногами. Клейн посветил на кнопки, выбрал самую затертую и нажал. «Дзинь», - закрылись двери. Кабина задрожала и нехотя поползла вниз. «Да, Захарии определенно будет на что посмотреть», - думал Клейн.

Он вышел на подземной стоянке. «На кой черт в подпространстве автостоянки?» Клейн не хотел отпускать лифт, но двери уже закрылись за его спиной. Оставалось лишь осмотреться. Ни людей, ни машин. Лишь запах бетона, да и тот какой-то ненастоящий, словно кофе без кофеина. Клейн осторожно шел вперед. Заброшенная стоянка заканчивалась сломанным шлагбаумом. Дорога круто уходила вверх, на улицу, куда и вышел Клейн.

Кровь. Клейн увидел ее на тротуаре. Много крови. Карманный анализатор показал, что она принадлежит человеку. Связь в подпространстве не работала, поэтому вызвать базу и проверить, принадлежит эта кровь Чарльзу Маривину или нет, было невозможно. Клейн запрокинул голову, пытаясь определить окно, из которого мог выпасть человек. Случайность исключалась. Иначе куда делось тело? Оставалась зеленоглазая женщина, ведьма, о которой рассказывал маленький Трэй Моузли. Но куда она могла спрятать тело? Да и могла ли? Ведь Чарльз Маривин был крупным мужчиной, а здесь не было ни следов, ни шлейфа крови. Не несла же она его на руках?!

Клейн снова запрокинул голову. Нет. Слишком много вариантов, чтобы понять, откуда выпал Маривин. Если только… Клейн направил луч фонаря на край крыши. Он видел города в подпространстве. Большинство из них было построено еще в первый век существования этой субреальности, но еще нигде он не встречал подобных крыш. В подпространстве не было дождей, не было солнца. Так зачем же строить дом так, словно он создан для реального мира? Клейн попытался разглядеть соседний дом – еще одна настоящая крыша. «Что за дурак построил это место? Зачем?»

Клейн подумал, что было бы неплохо забраться на одну из этих крыш и посмотреть, насколько велик этот город. А еще лучше убраться отсюда и просто заглянуть в архивы. Вот только… Клейн смотрел на засохшую на асфальте кровь. «Что, черт возьми, случилось с Чарльзом Маривином?» Он замер, уловив едва заметное движение возле лестницы в соседний дом. Ребенок затаился. Слепой ребенок, который мог слышать Клейна, чувствовать его запах, но не мог видеть. Клейн наблюдал за ним пару минут, но ребенок не двигался, слившись с темнотой. И если бы не случайное движение, то Клейн никогда бы не заметил его. Сейчас - и то ребенок был для него лишь неясным силуэтом, сжавшимся возле каменной лестницы. Клейн осторожно запустил руку под куртку, расстегнул нагрудную кобуру и достал оружие. Теперь развернуться, направить луч фонаря на затаившегося незнакомца. Белый пучок света осветил ребенка, но он даже не вздрогнул. Клейн выругался, увидев белые, лишенные зрачков, слепые глаза. Вот теперь ребенок вздрогнул. Его худое тело напряглось. Вены под прозрачной водянистой кожей вздулись.

- Не надо бояться, - сказал Клейн. – Я полицейский. Я не причиню тебе вреда.

Ребенок услышал его голос, услышал шаги. Тело его отреагировало мгновенно. Пружина плоти разжалась. Мальчик запрыгнул на лестницу, находившуюся в несколько раз выше его собственного роста, и побежал в дом.

- Подожди! – крикнул Клейн, устремляясь следом.

Слепой ребенок бежал быстро, словно знал наизусть каждый коридор, каждую ступеньку. Клейн видел, как мальчик завернул за угол, слышал, как хлопнула дверь, застучали шаги по деревянной лестнице. Ребенок выбрался на крышу, побежал по старой черепице, легко, порхая, словно бабочка с цветка на цветок. Затем так же легко перемахнул на крышу соседнего дома, замер, прислушиваясь, пытаясь понять, смог сбежать или нет. Но Клейн не собирался останавливаться. От удара черепица под его ногами раскололась. Ее осколки полетели вниз, зазвенели, разбиваясь об асфальт. Мальчик дернулся, побежал дальше.

- Ну уж нет! – Клейн ухватил его за руку.

Мальчик закричал: дико, истошно, вцепился в руку Клейна. Его зубы были острыми, тонкими. Они разорвали кожу, прорезали мясо. Брызнула кровь.

- Успокойся! – Клейн встряхнул его за плечи.

Белые, лишенные зрачков глаза ребенка уставились в пустоту. Изо рта текла кровь Клейна. Ребенок облизнулся.

- Кто ты такой? – спросил Клейн. Без ответа. – Как ты попал сюда?

Мальчик снова облизнулся.

- Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил Клейн.

Ребенок дернулся, попытался опять укусить его.

- Хватит! – Клейн потащил его к выходу из дома.

Они покинули крышу, вышли на улицу. Где-то далеко Клейн услышал детский смех: призрачный, нереальный.

- Да что же здесь происходит, черт возьми? – он замер, но смех, казалось, действительно был всего лишь галлюцинацией.

Слепой мальчишка снова начал вырываться.

- И не надейся, - Клейн потянул его в дом, где находился выход из этого странного подпространства.

Он пересек подземную автостоянку, вызвал лифт.

- Пожалуйста, не делай этого, - раздался тихий голос.

Женщина. Высокая. Черноволосая. Клейн направил луч фонаря ей в лицо. Не вооружена. Глаза зеленые. Лицо бледное, но кожа естественная, не водянистая, как у слепого ребенка.

- Тридцать второй не выживет вне этого мира, - сказала женщина.

- Тридцать второй? – Клейн понимал, что должен достать оружие, но это значило либо освободить руку, убрав фонарь, либо отпустить слепого ребенка.

- Тридцать второй – это имя ребенка, которого ты поймал, – женщина улыбнулась, и мальчик, словно почувствовав это, улыбнулся в ответ.

- Этому ребенку нужно в больницу, - сказал Клейн первое, что пришло в голову.

- Ты убьешь его, если заберешь отсюда.

- Как ты убила Чарльза Маривина?

- Кого?

- Мужчину, который пришел сюда несколько дней назад.

- Он не умер.

- Я видел кровь на тротуаре. Думаю, его вытолкнули из окна или столкнули с крыши.

- Он сам упал… И он не умер. Сильно покалечился, но не умер.

Клейн вспомнил, что маленький Трэй Моузли называл эту женщину ведьмой. Он не знал почему, но в этих словах, казалось, был смысл.

- Я покажу вам, если обещаете, что никому не расскажете о нас, - сказала женщина.

- Покажете что? – растерялся Клейн.

- Мужчину, который упал с крыши, - она шагнула вперед.

- Стойте, где стоите.

- Не надо меня бояться.

- Вы здесь одна?

- Нет.

Клейн сомневался лишь мгновение, затем выпустил руку слепого мальчика и достал оружие. Он ни в кого не целился. Стоял и смотрел, как убегает ребенок. Что ж, у него в любом случае останется эта зеленоглазая ведьма. Женщина не сможет сбежать от него.

- Я не сбегу, - заверила его женщина, словно прочитав мысли. – И не нужно бояться. Самый опасный человек здесь вы. – Она опустила глаза к оружию в руке Клейна. – Уберите это, пожалуйста, Хорас. Это лишнее.

- Откуда вы узнали мое имя?

- Это несложно.

- Это не ответ.

- Меня зовут Двадцатая.

- Причем тут ваше имя?

- Теперь вы тоже знаете его. Разве это было сложно?

- Вы назвали мне свое имя. Я вам свое не называл.

- Это почти одно и то же.

Женщина развернулась и пошла прочь.

- Стойте! – крикнул Клейн.

- Мне казалось, мы идем посмотреть на мужчину, который упал с крыши, - сказала, не оборачиваясь, женщина.

Они вышли на черную улицу. Клейн старался держаться в шаге от незнакомки. Ведьма с зелеными глазами. «А это имя? Двадцатая? Что это, черт возьми, за имя?!» Клейн собирался спросить об этом женщину, когда они вышли на перекресток.

Лишенный света мир. Лишь карманный фонарь разрезает вечную ночь.

- Что это за место? – спросил Клейн. – Никогда не видел ничего подобного. Это словно… Словно кто-то хотел сделать все как в нормальной жизни.

Он увидел пожарный гидрант и тихо выругался. Город казался необъятным. «Вряд ли здесь работают генераторы кислорода, но с такими размерами этого и не нужно. Может быть, здесь растут деревья и есть озера…» - думал Клейн, вспоминая заброшенные в подпространстве дома, в которых воздух превращался в яд. Там невозможно было находиться, не то что жить, но здесь…

- У нас нет проблем с кислородом, - сказала зеленоглазая женщина, снова прочитав его мысли.

Клейн уже не сомневался, что она каким-то образом забирается ему в голову. Никогда прежде он не слышал, что подобное возможно, но прежде он и не видел таких городов.

- Оз Литвак говорит, что создавать такие города - почти то же самое, что создавать планеты, - сказала зеленоглазая женщина.

- На планетах есть свет.

- Свет нам не нужен.

- Свет нужен всем. Свет – это жизнь.

- Древние, усталые истины.

Они прошли еще один перекресток, за которым дорога круто уходила вниз, к странным окраинам города. Клейн не понимал как, но он видел их в темноте. Искрящиеся, пульсирующие. Казалось, что вся материя, формировавшая окраины города, плывет, перетекает из одного состояния в другое. Даже озеро, черная гладь которого, преодолевая законы притяжения, поднималась капля за каплей к бездонному, несуществующему небу, к густому брюху бесконечной ночи. Оно глотало все, что попадает в него: озеро, деревья, почву, ближайшие дома, дороги. Небо пропускало все это сквозь себя и выплевывало назад густой слизью, неспешно стекавшей по невидимым границам подпространства назад, на землю, снова становясь водой озера, домами, дорогами, землей. Этот процесс рождал несильный, но свежий ветер.

«Что это такое, черт возьми?» - подумал Клейн, и женщина с зелеными глазами сказала, что Оз Литвак называет этот процесс новым двигателем для созданных в подпространстве миров.

- Вечным двигателем, - добавила она не оборачиваясь.

Клейн смотрел ей в затылок, сверлил взглядом. Сомнений не было – эта женщина может читать мысли. Его мысли. Она видит все, о чем он думает, слышит, чувствует. «Это еще хуже, чем камеры наблюдения, вживленные в мозг. Еще хуже, чем прогрессирующий проект «Амок» в правоохранительных органах».

- Думаю, «Амок» как-то связан с тем, что я могу читать твои мысли, - сказала зеленоглазая женщина.

- Как это? – растерялся Клейн.

- Талья Йоффе говорит, что когда-нибудь людям будут не нужны слова.

- Талья Йоффе?

- Она возглавляет проект «Амок», - женщина обернулась и заглянула, словно играя, Клейну в глаза. – Но ты ведь и так знаешь об этом. Верно?

- Так у тебя в голове тоже есть имплантат?

- Не такой, как у тебя, чуть более современный, но, в общем, да.

- А тот ребенок? Слепой мальчик?

- Он не слепой. Он видит. Не так, как мы, но видит.

- У него есть имплантат?

- Его поколению уже не нужны имплантаты.

- Что значит «его поколению»?

- Ты видел этого мальчика? Думаешь, он когда-то был нормальным человеком?

- Хочешь сказать, что над ним проводили какие-то эксперименты?

- Не над ним. Над его родителями. И не говори, что не слышал об этом.

- Я слышал только о проекте «Амок» и его модификациях.

- И для чего, по-твоему, создан «Амок»?

- Для снижения агрессии.

- Это для законников. Для простых людей разрабатывается другой вариант.

- Это просто сплетни.

- «Амок» для законников тоже был когда-то сплетнями.

- Никто не станет удалять людям отвечающие за удовольствие части мозга.

- Никто не говорит об удалении. Их могут просто заменить чем-то более рациональным. Как имплантаты у законников в голове. Разве пару веков назад кто-нибудь мог подумать о том, что такое возможно?

- Это другое.

- Почему? Люди сходят с ума от порнографии, наркотиков, алкоголя и насилия по телевидению. Гомосексуализм и проституция давно стали частью общества. Никто не хочет продолжать род, а если дети и рождаются, то у большинства обнаруживается целый букет отклонений в первые годы жизни. Это дегенерация, Хорас, и никто не сможет остановить распад естественным путем.

- Говоришь как безумный ученый.

- Я не ученый.

- Тогда что ты делаешь здесь? В этом подпространстве? С этими детьми? Ты ведь самая обыкновенная, верно? По крайней мере, родилась обыкновенной. И что это за дурацкое имя - Двадцатая? Тебе ведь дали его уже здесь? Как тебя звали раньше.

- Мое прошлое не имеет значения.

- Но ведь оно было.

- Я не хочу об этом говорить.

- И все-таки?

- Нет.

Они спустились по улице, остановились возле дома на краю искрящегося озера, плоть которого тянулась к несуществующему небу. Дверь была открыта. Внутри пахло кровью, пылью и разлагающейся плотью. Зеленоглазая женщина отвела Клейна в комнату, где лежал Чарльз Маривин – изуродованное тело, каким-то чудом продолжавшее жить, но когда Клейн вошел в комнату, Маривин смерил его трезвым, спокойным взглядом.

- Он упал на колени, - сказала Клейну зеленоглазая женщина. – Кости были раздроблены так сильно, что ноги пришлось удалить.

- Я вижу, - сказал Клейн, косясь на окровавленные обрубки, брошенные в темный угол комнаты. – Почему вы, черт возьми, не унесли их?

- Кого?

- Его ноги.

- Талья Йоффе не говорила, чтобы мы избавились от ног.

- Но ведь они гниют!

- Это просто еще один запах в череде других запахов. – В зеленых глазах женщины мелькнули сомнения. – Может быть, когда-то раньше, когда у меня еще было другое имя, я бы отнеслась к этому так же, как и вы, но сейчас… Сейчас это просто запах.

- А как же он? – Клейн кивнул, указывая на Чарльза Маривина.

- А что он?

- Он ведь как я. Он просто человек.

- Уже нет.

- Нет? – Клейн только сейчас увидел шрам на виске Маривина. – Вы что, вживили ему в голову какой-то имплантат?

- Боль была слишком сильной.

- И кто проводил операцию?

- Талья Йоффе.

- Ей место в тюрьме.

- Я сам попросил ее об этом, - тихо сказал Чарльз Маривин.

Клейн повернулся к нему.

- Я сам пришел сюда. Сам виноват в том, что упал с крыши. К тому же эти имплантаты не так уж и плохи, Хорас.

- Ты тоже умеешь читать мысли?

- Это интересно.

- Интересно? Тебе отрезали ноги, а ты говоришь, что это интересно?

- Я заглянул в будущее, Хорас. Кто-то расплачивается за это не только ногами. - Взгляд Чарльза Маривина стал колким, цепким. – Ты ведь тоже теперь заглянул в будущее.

- Это не будущее. Это лишь подпространство. Настоящий мир там, за дверью, в гостинице «Омега». Не здесь.

- Тот мир умирает, Хорас, гибнет, увядает. А здесь распускается жизнь.

- Жизнь? – Клейн покосился на женщину с зелеными глазами. «Как, она сказала, ее зовут? Двадцатая?» - Сколько всего здесь человек? Я имею в виду, не таких, как я, а… - он шумно выдохнул, так и не решив, как назвать то, что увидел здесь.

- Если хочешь, то я могу познакомить тебя со своим мужчиной, - предложила ему зеленоглазая женщина.

- С мужчиной? – Клейн вспомнил слепого мальчишку, которого поймал здесь.

- Нет. Он не мой ребенок, - сказала зеленоглазая женщина. – Но если ты хочешь, то я могу познакомить тебя и со своим сыном. И да, он тоже слепой, как и все дети нового поколения.

- Сколько же вас всего здесь, черт возьми?

- Много, Хорас. Намного больше, чем ты думаешь. И нас, и мест, подобных этому.

- Мест?

- Доктор Оз Литвак говорит, что есть места, где эволюция опережает нашу на несколько поколений, - зеленоглазая женщина прищурилась, вглядываясь Клейну в глаза. – Почему ты не веришь нам?

- Поставь себя на мое место.

- Я уже была на твоем месте.

- Когда у тебя было другое имя?

- Да.

- И что ты думала, когда увидела все это?

- Я была слишком напугана, чтобы думать.

- Я думал, ты полюбила этот мир с первого взгляда.

- Меня пугало не это место. Меня пугал мир, который я оставила. Здесь же, наоборот, все было просто и понятно. Спроси Маривина. Спроси о том, каким он был и каким стал.

- Он стал калекой.

- Он обрел смысл.

- По-моему, он обрел только свои гниющие ноги в том дальнем углу.

- Но тем не менее он не вернется с тобой назад. Его дом здесь.

- Это всего лишь заброшенное подпространство. Здесь запрещено кому-либо жить.

- Значит ли это, что я не смогу убедить тебя остаться?

- Остаться?! – Клейн растерянно рассмеялся.

- От тебя могло бы получиться хорошее потомство.

- Что?

- Это лучше, чем умереть.

- Ты угрожаешь мне?

- Нет. Здесь тебе ничего не угрожает. Угроза ждет тебя, как только ты покинешь этот мир. И это не метафора, Хорас. Человеку, узнавшему об этом месте, не позволят жить извне с подобным знанием. И если ты будешь молчать, о том, что ты был здесь, все равно станет известно. Твой имплантат пошлет сигнал наблюдателю сразу, как ты покинешь подпространство.

- Наблюдатель мой друг. К тому же я не верю, что все именно так, как ты мне рассказала. Я видел здесь лишь тебя, слепого ребенка да свихнувшегося толстяка, которому отрезали ноги. А это, поверь мне, не самое страшное из того, что мне приходилось встречать в подпространстве.

3

Ее звали Джейн – зеленоглазую женщину из подпространства. Звали до того, как она стала частью проекта «Амок-16», когда ей вживили имплантат и дали имя Двадцатая. Врача, проводившего операцию, звали Талья Йоффе – женщина тридцати лет. Тогда тридцати лет. Она зашила раны на теле Джейн, успокоила ее. Помогла справиться с ломкой. Тогда Джейн казалось, что она обрела вторую мать. И настоящего мужчину: заботливого, нежного. Мужчину, отыскавшего ее в подпространстве – напуганную, окровавленную. Мир сошел с ума – так думала Джейн. Сидела, забившись в угол, и кровь из глубокого пореза на лбу текла по ее лицу, попадала в глаза. Волосы слиплись от крови. Ее густые черные волосы. Ее гордость. Волосы, которые хотел забрать Билли.

Джейн встретила его в клубе «Эриксон». Он искал ее дилера, задолжавшего кому-то деньги. Джейн никогда прежде не видела Билли. Он был не в ее вкусе, особенно его холодный взгляд, но вот улыбка… Что-то в ней было особенного, неповторимого, волнительного.

- Я знаю пару мест, где может быть мой дилер, - сказала Джейн.

Они колесили по городу около часа, но дилер, казалось, исчез, испарился, сбежал.

- Ладно, давай я отвезу тебя назад в «Эриксон», - устало сказал Билли.

- В «Эриксон»? – Джейн нервно затянулась сигаретой. – Я что, уже тебе надоела?

Билли повернулся, смерил ее холодным взглядом, ледяным. Но лед таял. Мог таять. Джейн хотела его растопить – это было для нее как игра, приключение на эту ночь.

- Если хочешь, мы можем поехать ко мне, - сказал Билли.

- Так сразу? – смутилась Джейн.

- Тебя это смущает?

- Да нет. Просто… - она так и не нашлась, что сказать.

Дом Билли находился на окраине города: невысокий, старый, но ухоженный.

- Там спальня, там туалет, там кухня, – по-хозяйски объяснил Билли, когда они вошли. – В холодильнике еда и вино. Собери что-нибудь на стол, а я пока приму душ. У меня был тяжелый день.

Он вернулся раньше, чем Джейн успела осмотреться – лишь поставила на стол холодную еду да открыла вино.

- Я оставил включенным душ, - сказал он, садясь за стол. – Давай выпьем вина и ты сходишь помыться.

- Ты считаешь, что я грязная? – спросила Джейн.

- Нет, – Билли перестал жевать, смерив ее взглядом. – Но помыться все равно сходи.

Джейн хотела поспорить, но снова не нашла нужных слов. Когда она вышла из душа, Билли встретил ее с веревкой и ножом в руках. Коротким изогнутым ножом для снятия шкур с животных. В его доме - старом, одиноком – была дверь в кладовку, но вела она в подпространство. Туда и отвел Билли Джейн. Искусственное освещение разгоняло мрак. Освещение, которое устроил здесь Билли. Это была его комната трофеев.

- У тебя очень красивые волосы, - сказал он Джейн.

Она не услышала его, стояла и смотрела на десятки снятых скальпов, развешанных на стенах. И мрак заливал своим черным дегтем весь мир и мысли Джейн.

- Ты станешь достойным экземпляром, - сказал Билли.

Немота сковывала тело. Джейн понимала, что должна сопротивляться, но не могла.

- Если хочешь, то можешь кричать, - сказал Билли. – Здесь все равно никого нет. Никто не услышит тебя.

Он подошел к Джейн. Заглянул ей в глаза. Руки Джейн были связаны за спиной так сильно, что онемели, стали чужими. Все тело онемело.

- Встань на колени, - сказал Билли.

Она подчинилась. Он взял ее за волосы левой рукой, потянул вниз, заставляя запрокинуть голову.

- Будет больно, - предупредил Билли, приставляя нож ей ко лбу.

Сталь обожгла кожу. Хлынувшая кровь попала в глаза. Боль. Острая, яркая. Она пробуждала, прогоняла немоту, страх. Джейн закричала, вскочила на ноги. Но бежать было некуда. В этом мире была лишь пустота и эта комната. Или же нет? Черное окно манило, притягивало. Джейн не знала, что находится за этим окном, но она знала, чего за ним нет – Билли. Зазвенели стекла. Острые грани вспороли Джейн бедро. Она видела это, чувствовала. Реальность, казалось, застыла. Даже Билли, охотник, - и тот двигался как-то медленно, неспешно. Оконная рама треснула, не выдержала навалившегося на нее веса. Ветер засвистел в ушах. Джейн падала в ночь, в пустоту, черную смолистую мглу. И в этом замедленном восприятии казалось, что так будет всегда – бесконечное падение. Джейн успела рассмотреть высунувшегося из окна Билли. Он был окружен блеклым силуэтом света, словно отверженный ангел, словно…

Удар о землю спутал мысли. Ключица хрустнула, сломалась. Дыхание перехватило. Град осколков от разбитого окна окатил Джейн, наградив десятком новых порезов.

Теперь подняться на ноги, бежать. Но куда? Что это за место? Неужели подпространство может быть таким огромным?

Джейн увидела Билли. Он вышел из дома и оглядывался по сторонам, разгоняя сплошную тьму ярким белым светом мощного фонаря. Это и был ориентир для Джейн – маяк, прочь от которого нужно бежать. Она услышала голос Билли – громкий, хриплый. Он звал ее по имени.

- Я все равно найду тебя, Джейн.

Она заставила себя подняться на ноги. Глаза ничего не видели, поэтому Джейн просто шла прочь от Билли, натыкалась, на стены, лестницы домов, гидранты. Она ни о чем не думала – сил хватало лишь на то, чтобы идти.

Луч фонаря уперся ей в спину – Джейн буквально почувствовала его прикосновение.

Не оборачиваться. Топот ног. Билли бежал за ней - значит, она тоже должна была бежать. Страх, недавно забиравший все силы, впрыскивал в кровь адреналин, заставляя ноги нести израненное тело вперед. Луч фонаря в руках Билли метался где-то за спиной, вспарывая брюхо тьмы. Улица казалась бесконечной. Джейн застонала. Нет, так ей не удастся спастись. Она свернула в подворотню.

Двери многоквартирных домов были открыты. Джейн взбежала по лестнице наверх. Теперь прямо по коридору. Она увидела открытое окно и не сразу поняла, что выпрыгнула из дома. Земля оказалась ближе, чем думала Джейн. Ноги подогнулись. Хруст. Она снова что-то сломала, но сейчас это было не главным – все тело и так болело, и больше боли, казалось, быть не могло. Джейн попыталась подняться, наступила на сломанную ногу, упала, поползла прочь, в темноту, в вечную ночь этого странного, неестественно огромного подпространства, потом забилась в угол, затихла, закрыла глаза.

Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, час, может быть, день. Ее вернула в сознание боль. Невозможно было двигаться. Невозможно было даже дышать. И эта тишина! Может быть, она умерла? Джейн застонала, услышала свой голос и поняла, что жизнь еще теплится в ее теле. В ее изувеченном теле.

Джейн попыталась подняться, но не смогла. Сил хватило лишь на то, чтобы пошевелиться, но это движение спугнуло кого-то незримого, затаившегося в густой темноте.

- Кто здесь? – спросила Джейн. – Билли? – голос ее дрогнул.

Она пыталась разглядеть в темноте хоть что-то, но не могла. От этих бесплодных попыток у нее заболели глаза. «Нет, это не может быть Билли, - решила Джейн. – Если бы это был Билли, то я была бы уже мертва». Она вспомнила развешанные на стене скальпы других девушек. Странно, но это не вызвало в ней никаких чувств. Она стояла на краю смерти. Она дважды выпрыгивала в окно, не зная, выживет или нет. И сейчас она черт знает где – лежит, не в силах пошевелиться. Нет. Скальпы не напугают ее больше. Не теперь. Не напугают и шорохи.

Джейн снова попыталась подняться. И снова ее движение спугнуло кого-то. Она вспомнила о зажигалке в кармане. Достать ее оказалось настоящим подвигом. Желтый язык пламени вспыхнул, ослепив глаза. Джейн вздрогнула, увидев склонившегося над ней ребенка. Глаза его были белыми. Кожа - настолько прозрачной, что виднелись пульсирующие под ней пучки вен. На голове нет волос. Руки худые, тонкие. Ребенок затаился, не зная, что Джейн видит его.

- Как ты попал сюда? – спросила она.

Ребенок вздрогнул, попятился.

- Не бойся. Я… Я не причиню тебе вреда.

Зажигалка нагрелась. Снова темнота. Ни страха, ни отвращения. Джейн закрыла глаза. Может быть, она уже умерла? Может быть, это ее собственный ад? Она дождалась, когда зажигалка остынет. Снова свет: желтый, дрожащий. Свет в этом мире ночи. Но ребенок исчез. Джейн долго вглядывалась в темноту, но так никого и не увидела. «Наверное, показалось», - решила она. Но ребенок вернулся, когда Джейн уже готова была закрыть глаза и заснуть навсегда. Она слышала шаги, хотела включить зажигалку, но сил уже не было. Кто-то опустился рядом с ней на колени. Долго изучал, обнюхивал, затем поднял на руки. Боль вспыхнула, и Джейн потеряла сознание.

Она очнулась в небольшой комнате. Горел ночник. Кровать была чистой, мягкой. На столе рядом с кроватью стояла тарелка с едой. И снова Джейн подумала, что умерла, закрыла глаза, но сознание вцепилось в реальность. Где она? С кем? Что это за дом? Неужели это все еще подпространство? Или же кто-то забрал ее в реальный мир? И все эти раны… Джейн попыталась пошевелить рукой, повела сломанным плечом. Кто-то наложил ей повязку, зафиксировал сломанные кости. Она прикоснулась здоровой рукой к лицу – швы. Джейн заставила себя снова открыть глаза. Мужчина. Такой же худой, как и ребенок. С такими же белыми, слепыми глазами. Она не слышала, как он подошел, но, видя его худобу, можно было поверить, что двигается он почти бесшумно.

- Не бойся, - сказал он. – Мы не причиним тебе зла.

- Билли… Мужчина, который преследовал меня.

- Мы никого не видели.

- Он сумасшедший. Он коллекционирует скальпы людей.

- Зачем ему это нужно?

- Я не знаю. - Джейн попыталась подняться, сесть в кровати.

- Давайте помогу, - предложил слепой незнакомец.

Или же не слепой? Джейн видела его белые глаза. Такие глаза не могут видеть. Но этот мужчина знал все, что происходит вокруг. И это почему-то пугало Джейн сильнее, чем трофеи Билли.

- Это вы принесли меня сюда? – спросила она своего спасителя.

- Да.

- А кто наложил повязки и швы? Только не говорите, что тоже вы. Я вижу ваши глаза. Вы слепец.

- Швы наложила доктор Талья Йоффе.

- Доктор? Она здесь? Я могу поговорить с ней?

- Она сказала, что вы должны лежать, ваша нога…

- Она человек? – спросила напрямую Джейн. – Я имею в виду, она нормальный человек? Такая же, как я? С нормальными глазами и… - она замолчала, боясь, что обидела своего спасителя.

- Она такая же, как вы, - тихо сказал он. На его лице не дрогнул ни один мускул.

- Простите, я не хотела вас обидеть, - сказала Джейн.

- Почему вы считаете, что могли меня обидеть?

- Ну… ваш внешний вид…

- Вы считаете это недостатком?

- А вы нет?

- Это просто тело. Жизнь намного глубже. Смысл намного глубже.

- Что это значит?

- Простите, вам не понять.

- Почему вы просите прощения?

- Потому что я не хотел вас обидеть.

- Вы меня не обидели. – Джейн вспомнила ребенка, которого видела здесь, спросила о нем своего спасителя.

- Это Седьмой, - сказал он.

- Седьмой?

- Его имя.

- А вы?

- Я Третий.

- А я Джейн.

4

Доктор Талья Йоффе. Она навещала Джейн дважды в неделю. Навещала девочку, которая напоминала ей ее дочь. Но дочь умерла. Несмотря на все знания матери, несмотря на всю науку и безграничное денежное финансирование, болезнь забрала ее. Это случилось два года назад и не было внезапным ударом. Болезнь прогрессировала долгие годы, давая возможность смириться, принять неизбежность. Но Талья Йоффе не смирилась, не приняла. Думала, что смирилась, но как только дочери не стало, все потеряло смысл. Она продала дом, ушла от мужа. Думала о том, чтобы бросить свою работу – что толку строить все эти миры будущего, когда ты не можешь спасти своего ребенка.

- У меня есть старый револьвер, - сказал доктор Оз Литвак, когда она сообщила ему, что уходит из проекта «Амок». – Такого уже не найдешь, но… ради тебя…

- Причем здесь револьвер, черт возьми? – спросила Талья.

- Уедешь куда-нибудь и пустишь пулю себе в лоб. Ты ведь этого хочешь?

Он открыл сейф и положил на стол завернутый в черную тряпку револьвер, словно хотел подчеркнуть, что не шутит. Талья Йоффе растерялась.

- Он заряжен и смазан. Механизм прост. – Оз Литвак не мигая смотрел доктору Йоффе в глаза.

- А почему бы и нет, черт возьми?! – сказала она.

Дорога до загородного дома заняла больше часа. Талья Йоффе не собирала вещи для этой поездки, не планировала график. Лишь остановилась в первом попавшемся на глаза магазине и купила пачку сигарет и бутылку минеральной воды. О револьвере, который ей дал Оз Литвак, она тоже не думала. Он просто был. Ее выход. Ее последний друг. И все закончится на закате. Талья Йоффе хотела сидеть на крыльце и смотреть, как алеет небо. Смотреть в свой последний раз. Так она думала. Но когда два дня спустя приехал Оз Литвак, она все еще была жива.

- О! Так ты не… – растерялся он, и Талья Йоффе в очередной раз убедилась, что он не шутил, дав ей оружие. – Извини, что побеспокоил. Просто думал, что ты уже… Ну…

- Застрелилась?

- Да… Хотел забрать револьвер. Все-таки это ценная вещь, старая… И… не хочу, чтобы на работе думали, будто это я толкнул тебя в эту пропасть. Не хочу быть в глазах коллег Иудой. Понимаешь?

- Ты редкий сукин сын, Оз. Ты это знаешь?

- А ты хочешь застрелиться, - пожал он плечами.

Пауза.

- Сделай одолжение, - сказал Литвак, рассеянно оглядываясь. – Когда наконец-то решишься, позвони мне. Не хочу больше ездить впустую.

- Хорошо.

- Ну тогда я пойду?

- Иди.

Талья Йоффе ждала прощаний, но Литвак просто вышел из дома, осторожно прикрыв за собой дверь.

- Подожди! – крикнула она, выбегая следом за ним.

Он замер, растерянно обернулся.

- Ты голоден? – спросила Талья.

- Немного, а ты?

- Я ничего не ела два дня.

- Я думал, ты хочешь застрелиться, а не умереть от голода.

- Не смешно.

- С чего ты взяла, что я шучу?

- А разве нет?

- Ну, если только немного.

- Сейчас я бы лучше предпочла немного поесть.

- Кажется, я видел недалеко отсюда небольшую закусочную.

- Да, кажется, я тоже видела.

- Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

- Пока еще не знаю.

- Застрелиться можно и на сытый желудок. Не думаю, что хороший обед что-то изменит.

Они провели вместе остаток дня, вечер и ночь.

- Что теперь? – спросил утром Литвак.

- Я не знаю, - сказала Талья.

Они лежали в кровати дешевого мотеля. Талья курила, пуская к низкому потолку кольца дыма. Никто не знал, где они и с кем. Телефоны - и те были отключены.

- Куда теперь? – спросил Литвак, когда они покинули мотель.

Дорога была пустынна. Широкая, длинная, она ныряла за горизонт. И с одной стороны был город и работа, а с другой - загородный дом Тальи Йоффе. Литвак остановил машину на этом перекрестке и ждал, что скажет Талья.

- Решай сам, - сказала она и, закрыв глаза, устало откинулась на спинку сиденья.

Литвак отвез ее в город. Никто ни о чем не спросил их. Не разговаривали о случившемся и они. Не разговаривали ни с кем. Даже друг с другом. Просто коллеги. И ничего больше. По крайней мере, в первый месяц. Потом Талья Йоффе вспомнила о револьвере, оставленном в загородном доме, и решила, что должна вернуть его Озу Литваку. Она пришла к нему вечером и осталась на ночь.

- Это ничего не значит, - сказала Талья утром, но спустя неделю снова оказалась в его постели.

Когда она встретила Джейн – девочку, похожую на ее дочь, они с Литваком все еще говорили, что между ними ничего нет. Они взрослые, занятые люди. У них нет времени на чувства и прочие глупости… Но Джейн, эта маленькая, изувеченная девочка, - она что-то всколыхнула в Талье Йоффе.

- Я хочу, чтобы ты дал мне свой револьвер, - сказал она Озу Литваку.

Он не спросил, зачем. Просто достал завернутое в клочок черного хлопка оружие и положил на стол. От стали пахло маслом – Талья чувствовала это, когда блуждала по заброшенным домам подпространства, где нашла Джейн. Ей нужен был Билли. Нужна была его жизнь. Казалось, если она остановит его, то сможет искупить свою вину за то, что не смогла спасти дочь. Вместо нее она спасет других. Таких же живых. Таких же молодых.

- Помогло успокоиться? – спросил Оз Литвак, когда с Билли было покончено.

- О чем ты? – притворилась удивленной Талья Йоффе.

- Этому месту не помешала бы охрана.

- Что?

- Могут быть и другие двери.

- Так ты знал о Билли?

- Мне рассказал Третий.

- Откуда он узнал об этом? Я никому не говорила, что хочу сделать.

- Он рассказал лишь о том, что случилось с той девочкой. Джейн, да, кажется? Потом ты взяла у меня револьвер.

- Я должна была это сделать.

- Я тебя не упрекаю.

В этот вечер они расстались рано, словно что-то изменилось между ними, что-то сдвинулось. Вот только в какую сторону?

Талья Йоффе вернулась в свою одинокую квартиру и долго лежала в холодной кровати, не в силах заснуть. Она хотела думать о том, что осталось в прошлом: о своей дочери, об ее отце, о жизни, которая уже никогда не вернется, но вместо этого думала лишь о Джейн. Молодое тело восстанавливалось быстро, почти рекордно. Кости срастались, шрамы затягивались.

- Я бы хотела, Джейн, чтобы ты осталась здесь, - сказала Талья Йоффе, когда пришло время принимать решение.

- Я не смогу заменить вам дочь, доктор Йоффе.

- Значит, ты хочешь уйти?

- Нет. Если можно, то я останусь с Третьим, его сыном и остальными. Они не такие, как Билли. Не такие, как люди извне.

- Этот мир не создан для тебя, Джейн.

- Так исправьте это. Доктор Литвак сказал, что вы можете.

- А он сказал, что это изменит тебя?

- Он сказал, что в каждом из нас живет частица Билли. Сделайте то, о чем я вас прошу, доктор Йоффе. Я знаю, что вы забрали жизнь Билли. Не спрашивайте откуда. Теперь, я прошу вас, заберите частицу этого безумца из моей головы.

Две женщины долго смотрели друг другу в глаза. Затем Талья Йоффе ушла, так и не дав ответ.

- И все-таки ты редкий сукин сын, Оз, - сказала она вечером доктору Литваку. – Ты понимаешь, в чем убедил эту девочку?

- Я просто рассказал ей о том, чем мы здесь занимаемся. Остальное она решила сама. К тому же разве не ради таких, как она, существует этот проект?

- «Амок» находится в стадии разработки, Оз. Он слишком молод.

- Скажи об этом Третьему. Для него и его братьев это реальность.

- Третий не человек.

- Разве?

- Не такой человек, как мы.

- Ты говорила, что за ними будущее. Я думал, ты веришь в это.

- Верю, но…

- Когда-то нужно делать первые шаги.

- К черту тебя и твои первые шаги.

- Почему? Мне казалось, ты решила проблемы прежних неудач.

- Я не стану ставить опыты на Джейн!

- Что в ней особенного?

- Не хочу смотреть, как она сходит с ума.

- Провалов было не так много.

- Но были!

- И сколько ты еще сможешь оттягивать начало проекта? Год? Два?

- Проект работает в подпространстве.

- Это лишь половина проекта. Ты знаешь, зачем все это было устроено. Знаешь, кто стоит за этим.

- Мы не готовы, Оз. «Амок-16» может снова дать сбой, если выпустить его из подпространства. Здесь все не так, как в реальности. Понимаешь?

- Так пусть Джейн остается здесь.

- Как в тюрьме? Извини, Оз, но твои подпространства далеки от реальности.

- Поговори об этом с Джейн.

- Нет.

- Здесь у нее может быть жизнь. А что у нее будет там, за пределами подпространства? Еще один Билли, который на этот раз добавит ее скальп в свою коллекцию?

- Я могу дать ей денег.

- Ей не нужны деньги, Талья. Ей нужна жизнь. Ее жизнь, где она может сама делать выбор… И сейчас она хочет остаться. Здесь. В проекте «Амок-16».

5

Операция была назначена на вечер среды. Джейн улыбалась. Талья Йоффе снова и снова заглядывала ей в глаза, но не видела сомнений. Сомнений до операции. После им просто не было место. Как не было и прежней Джейн – лишь слабая тень. Да и не Джейн уже. Нет. Двадцатая – так ее звали теперь. Шрам на правом виске, оставшийся от операции, затянулся раньше, чем шрамы от встречи с Билли.

На второй месяц новой жизни Джейн доктор Талья Йоффе показала ей десяток личных дел людей, участвовавших в проекте «Амок-12» прежде. Конечно, это было четыре поколения имплантатов назад. Тогда «Амок-16» был лишь мечтой, но… Из пятидесяти семи подопытных в живых осталась лишь половина, да и те были навечно заперты в сумасшедших домах. Двадцатая, Джейн, просмотрела лишь одно дело и потеряла интерес ко всем другим.

Девушку на фотографии звали Руфь Лейбович – еще молодая и совершенно здоровая. Она была добровольцем. Согласно договору, государство обязалось пожизненно заботиться о ее семье: матери, отце и маленьком брате Дэйвиде, которому обещали оплатить любое образование, в любом учреждении мира. Договор вступал в силу с момента подписания, вне зависимости от того, будет эксперимент иметь негативные последствия для здоровья Руфи или нет.

- Мы так и не смогли разобраться в том, что случилось, - сказала доктор Талья Йоффе. – Все было нормально, пока эти люди жили здесь, в подпространстве, но стоило им покинуть это место… Не думай, что это случилось сразу. Нет. Безумие разъедало их медленно. День за днем. Неделя за неделей. Вначале мы думали, что это просто стресс. Они привыкли к подпространству, привыкли к эксперименту, чувству собственной важности. Но потом… Девушка, личное дело которой ты сейчас держишь в руках, Руфь Лейбович, - она была последней. Мы знали – что-то пошло не так, пытались вернуть всех назад в подпространство. Но было уже поздно. После доктор Оз Литвак выдвинул теорию, что обесцвеченное, обедненное деталями подпространство имеет прямую связь с восприятием испытуемых. Повторные исследования людей из проекта «Амок-4» подтвердили его догадку. Модифицированный мозг отказывается воспринимать реальность, но в подпространстве чувствует себя достаточно комфортно. Мы пытались снять блокировки с отвечающих за удовольствия участков мозга, но замечалось лишь замедление болезни. Конечно, за последние годы многое изменилось. Проект «Амок» был начат еще до того, как я или доктор Литвак вообще появились на свет, но… Но я не хочу, чтобы ты рисковала, Джейн. Не хочу, чтобы испытывала судьбу, покидая подпространство.

- Не буду, - пообещала Двадцатая. Пообещала девушка, которая когда-то давно была Джейн.

Она не нарушала данное обещание почти пять лет, пока кое-кто не отыскал дверь в реальность. Мальчик был рожден в подпространстве. Его органы чувств работали не так, как у обычных людей. Сомнений не было – он не сможет вернуться. И ни отец, ни мать, тоже рожденные в рамках проекта, не смогут спасти его. Только Джейн. Только Двадцатая. Вот почему она покинула подпространство. Ее вело не любопытство, нет. Всего лишь забота. Обследование, которое позднее провела доктор Йоффе, узнав о выходке Джейн, не выявило отклонений.

- Больше так не делай, - по-матерински заботливо сказала доктор Йоффе.

- Буду делать, если от этого снова будет зависеть жизнь ребенка, - честно сказала Джейн. Нет. Не Джейн – Двадцатая.

Спустя два года у Двадцатой и Седьмого появился ребенок. Девочка. О беременности Джейн доктор Йоффе узнала, лишь когда скрывать это стало невозможно. До этого Джейн просто молчала. Казалось, что-то изменилось в ней, пока она носила в себе ребенка. Словно что-то проснулось. Какой-то далекий отголосок прошлого. Двадцатая стала другой. Ее звала реальность за пределами подпространства. Снова и снова она покидала подпространство, отправляясь через найденные двери в большой мир.

Отель «Омега». Двадцатой нравились его коридоры, запахи. Нравилась яркость его цветов. Нравился его свет. И ей нравилось вспоминать, что когда-то она сама была частью этой жизни. Страх и кошмары, связанные с Билли, стерлись, изменились. Она повзрослела и больше не была глупой и наивной. Теперь у нее была своя тайна, свои истории и своя темная комната, где хранятся ее трофеи.

Мысли об этом волновали, возбуждали. Двадцатая не знала, почему решила привести в свой мир Чарльза Маривина – одного из жильцов отеля «Омега». Не знала, почему убедила сестру Седьмого, отца своего ребенка, что ей нужен настоящий мужчина из реальности. Но Маривин запаниковал, покалечился. Нет, Двадцатая не вспоминала, что когда-то так же запаниковала, когда Билли привел ее в комнату своих трофеев, – ей было плевать. Для нее это была просто игра, просто прихоть. Лишь когда она узнала, что Маривин выжил после падения, это что-то всколыхнуло в ней – волны прошлого, накатившие на берег, где Джейн строила свои песчаные замки. Маривин кричал, стонал, бредил во сне.

- Придется ампутировать ему ноги, - сказала доктор Йоффе.

Двадцатая кивнула. Она оставалась в комнате, пока доктор проводила операцию. Боль Маривина трезвила, прогоняла призрак Джейн, призрак прошлого.

- Оставьте меня, я хочу умереть, - сказал Маривин, когда понял, что стал калекой. Душевные и физические страдания слились воедино.

- Вас вернут в отель, - сказала Двадцатая.

- Зачем? Как я буду теперь жить? – И он начал срывать с культей повязки и швы.

Двадцатая не двигалась, просто стояла и смотрела, как он причиняет себе боль, страдает и находит успокоение в муках. И так до тех пор, пока боль не стала невыносимой. Потом он отключился.

- Этот толстяк кажется хорошим претендентом, чтобы проверить на нем новый имплантат, - сказал Оз Литвак доктору Талье Йоффе.

Она не спорила. Сколько подпространств, подобных этому, построил уже доктор Литвак? Десятки? Сотни? Скольких людей, подобных Джейн и Руфи Лейбович, она задействовала в проекте? Тысячи? Десятки тысяч? Нет. Если сомнения и были, то все они остались в прошлом.

Крики Чарльза Маривина стихли. Талья Йоффе поместила в его голову имплантат «Амок-16» и блокировала часть мозга, чтобы он перестал чувствовать боль. За все это время Двадцатая не произнесла ни слова. Джейн в ее сознании, казалось, снова заснула. Заснула до тех пор, пока в подпространстве не появился законник по имени Хорас Клейн. Он показался таким живым, таким ярким и искрящимся, что ей захотелось оставить его в подпространстве. Пусть не рядом с собой, но разве здесь было мало других женщин?! Но Клейн ушел, оставил ее. «Почему же не ушла она, когда восстановилась после встречи с Билли?» - этот вопрос все чаще и чаще мучал Джейн. Или Двадцатую? Она уже не знала, кого в ней больше.

Дождаться ночи, покинуть подпространство, бродить по тихим коридорам отеля «Омега». Таким настоящим, таким ярким, сочным, живым.

Как-то раз Джейн отважилась на то, чтобы выйти из отеля на ночные улицы. Город был ей незнаком, но саму жизнь было невозможно забыть. Все эти запахи, звуки. Джейн хотела убежать. Просто уйти и никогда не оборачиваться. Она затеряется в этом мире. Потому что это ее мир. Она знает его, любит его. Она жила в нем, и он все еще живет в ней.

В тот день Джейн не сбежала лишь потому, что вспомнила о своей беременности. Ребенок, которого она родит, будет не таким, как она. Для него родиной станет подпространство, а весь этот свет… Он будет чужд ему. Джейн простояла на улице до утра, а когда начался рассвет, вернулась в подпространство.

Никто не знал, где она была и что планировала, да никому и не было до этого дела. Новое поколение, «дети Амока», как называл их доктор Литвак, редко интересовались судьбами других. Даже отцу ребенка Джейн не было дела до того, где она находилась. Он не думал об этом. Как не думал никто о ногах Чарльза Маривина, которые пришлось ампутировать. Культи просто лежали в углу, и никто не обращал на них внимания. Такой же Джейн ощущала и себя – отрезанная, выброшенная конечность, обреченная гнить, пока не превратится в прах. Но если сбежать из подпространства в реальность, то такая же судьба ждет ее ребенка. Поэтому Джейн осталась, снова став Двадцатой.

6

Дэйвид Лейбович. Мир менялся. И дело было не в росте, не в новых территориях, которые обеспечивало подпространство. Нет. Перемены лежали глубже. Дэйвид понял это еще ребенком, когда смотрел в глаза своей сестры – Руфи Лейбович, отправленной обществом в сумасшедший дом. Она не была первой в этой длинной процессии безумия и не была последней. Одна из многих.

Родители часто говорили ему, что она родилась здоровым ребенком, желая убедить его, что с ним подобного не случится. Но Дэйвид не верил. Дэйвид ребенок. Для него это было просто семейное проклятие. Иногда он просыпался в холодном поту, увидев очередной кошмар о том, что стал таким же, как сестра. Лишь многим позже Дэйвид узнал, что сестра участвовала в экспериментальной программе «Амок-12». Узнал после того, как получил оплаченное государством образование. Узнал от умирающей матери, поведавшей ему эту тайну в бреду обезболивающих препаратов. Никто не мог подтвердить ее слов. Никто не мог опровергнуть их.

«Если бы только отец был жив!» - думал Дэйвид, проводя перед компьютером десятки часов, ища в сети ответы. Детские страхи стать таким, как сестра, превратились во взрослую одержимость доказать, что сестра стала жертвой незаконного эксперимента. Способствовали этому и оставшиеся со времен учебы на факультете журналистики связи. Никто не спрашивал Дэйвида о сестре – люди считали, что он гонится за сенсацией. В какой-то момент Дэйвид тоже начал так думать. Сенсация – вот все, что ему нужно.

Чтобы узнать правду о сестре, ему потребовалось два месяца. Но этого показалось ему мало. Было что-то еще. Что-то из детства. Дэйвид не мог остановиться, не мог перестать искать. Но не мог и объяснить конкретно, что ищет.

- Сейчас ты начинаешь напоминать мне свою сестру, - сказала Тори Паркер, девушка, с которой они встречались еще со времен учебы в университете.

Дэйвид промолчал. Если бы сестра была жива, то он бы набрался смелости и встретился, но Руфь давно покинула этот мир. Остались лишь воспоминания. Остались лишь рассказы. Дэйвид достал историю болезни Руфи. Пытался встретиться с руководителями проекта «Амок-12», но все они либо умерли, либо исчезли. Проект числился закрытым и точка. Да и не было ничего особенного в этом проекте – так, по крайней мере, говорили бумаги, которые достал Дэйвид. Всего лишь ряд тестов на восприятие, но за пару безобидных тестов не оплачивают обучение брата и не берут на пожизненное содержание семью. Нет. Что-то здесь было не так. Тем более что проект «Амок», реализованный в правоохранительных органах, датировался более ранними сроками, чем проект, в котором участвовала Руфь. Найти заключение патологоанатома, проводившего вскрытие сестры, Дэйвиду не удалось, поэтому оставалось лишь одно – отправиться на кладбище и попытаться найти следы имплантата в голове Руфи.

Пробираясь ночью между могил с лопатой и фонариком, Дэйвид думал, что если его сейчас поймают здесь, то точно отправят в сумасшедший дом – это был единственный страх, который он испытывал. Не мертвецы, не ночь… Сумасшедший дом. Дэйвид поставил фонарь на надгробие и воткнул лопату в мягкую землю. Волнения не было. Дэйвид убеждал себя, что не было. Он старался не торопиться и ни о чем не думать. Смотритель кладбища, которому заплатил Дэйвид, сказал, что не станет делать обход до утра. Так что впереди целая ночь.

Острие лопаты ударило в трухлявую крышку гроба. Дэйвид замер. Крупные капли пота катились по лицу, попадали в глаза. Дэйвид не помнил этот гроб. Думал, что помнит каждую деталь, сохранил в голове каждую мелочь с похорон старшей сестры, но гроб был ему незнаком. Почему? Его подменили? Или же память просто играет с ним злую шутку? Волнение.

Дэйвид упал на колени, спешно смахнул с крышки комья сухой земли. Сбить замки оказалось несложно. Теперь заглянуть внутрь. Вместо нестерпимой вони, которую ожидал почувствовать Дэйвид, в нос ударил приторный запах чего-то сладкого. Заговора не было – из гроба на него пялилась полуразложившаяся сестра. Он узнал ее с первого взгляда. Это были волосы Руфи, ее скулы, даже платье, в котором ее похоронили. Годы лишь сожрали кожу, тронули гниением плоть.

Дэйвид не знал, как долго смотрел на тело сестры. Время, казалось, замерло. Он словно стал маленьким мальчиком на похоронах. Стоит и смотрит, как гроб опускают в черную пасть могилы. «Сбежать, - подумал Дэйвид. – Закрыть гроб, закопать могилу и сбежать». Но это были слова ребенка, голос из прошлого. Дэйвид достал нож. «Это уже не моя сестра, - сказал он себе. – Нет. Это всего лишь оболочка, плоть». Дэйвид дождался, когда руки перестанут трястись, затем наклонился к лицу мертвеца и вскрыл ему череп. Он копался в гниющих мозгах, пока не нашел крохотный имплантат. «Амок-12».

Сердце екнуло и замерло, словно Дэйвид отчаянно не хотел верить, что сможет здесь что-то найти. Но он нашел. И мысли спутались. И все стало странным, чужим, онемевшим. На нетвердых ногах Дэйвид выбрался из могилы и поплелся прочь, затем вспомнил, что должен закопать могилу, вернулся.

Он покинул кладбище на рассвете.

- Лучше бы ты завел себе любовницу, - сказала Тори Паркер.

Она помогла ему снять грязную одежду, отвела в ванную и заставила помыться. Все это время Дэйвид сжимал в руке извлеченный из головы сестры имплантат. Тори дала ему пару таблеток. Дэйвид не спрашивал, что это. Сон пришел почти сразу. Тори уложила его в кровать. Дэйвид не слышал, как она ушла, – он уже спал.

Ему снилась ночь и беззубая пасть раскопанной могилы. Он смотрел вниз, но у могилы не было дна – оно терялось в бесконечной, густой темноте. Дэйвид привязал веревку к надгробной плите и начал спускаться в могилу, в пустоту, в ночь. Когда он поднимал голову, то видел где-то высоко черное небо с серебряными звездами. Дэйвид чувствовал, как могильный холод пробирается под одежду. Холод и ночь. И чем глубже он спускался, тем холоднее становилось. И еще эта веревка! Она впивалась в ладони, сдирала кожу. И сил становилось все меньше. Нужно было остановиться, вернуться, но Дэйвид не знал, хватит ли у него сил, чтобы выбраться. Проще было продолжать спускаться и уже там, на дне, передохнуть, залечить ладони и... Он так и не понял, что будет потом. Потом, возможно, больше ничего не будет. Смысл кончится, как только он доберется до дна могилы. Смысл, который заключен сейчас в веревке, зажатой в ладонях.

Дэйвид проснулся, продолжая думать, что сжимает веревку. Пальцы болели, тело покрылось потом. В правой ладони был зажат извлеченный из головы сестры имплантат – Дэйвид так и не решился выпустить его из рук. Это была его истина, его тайна.

Он оделся и отправился в квартал «Гоморра» - место, которое обходили стороной даже законники, особенно после того, как начал действовать проект «Амок». Ряд аптек на входе предлагал купить наркотические препараты, не успевшие еще попасть под запрет. Салоны тату и скарификации пестрели яркими вывесками. Была середина дня, но игорные дома были открыты. Вернее, не дома, а скорее арены. Дэйвид знал о них достаточно много, потому что больше года вел в газете рубрику о собачьих и петушиных боях. Спорную рубрику, которую в итоге закрыли по решению суда.

Дэйвид не был на процессе. Никто не был. Лишь только защитники животных, тщетно пытавшиеся что-то исправить в этом мире. Это были три небольшие, официально зарегистрированные организации, которые объединились, чтобы запретить Дэйвиду вести свою колонку. Редактор газеты был рад скандалу – суд только придал колонке Дэйвида популярности. Да и после, когда решение было вынесено в пользу защитников животных, редактор решил, что настало время взяться за самих защитников. Дэйвид и пара его коллег подняли личные дела каждого из них – такой стала новая рубрика, пришедшая на смену закрытой судом. Грязи было столько, что вскоре суд упразднил судившиеся с Дэйвидом и газетой организации.

- О чем будешь писать на этот раз? – спросил Дэйвида высокий сутенер с длинными сальными волосами.

- Сегодня личное, - сказал Дэйвид и тут же добавил, что ищет приличный тек-салон, а не девочку на час.

Сутенер назвал ему адрес.

Это была крохотная комната, двери которой выходили на центральную улицу. Внутри не было ничего, кроме девушки за столом и пяти закрытых дверей, которые вели в подпространства, созданные местными умельцами. Законники давно перестали проводить рейды в подобных кварталах, превращенных незаконно созданными тоннелями подпространств в гигантский муравейник. Потому что если удавалось найти что-то стоящее, подпространство всегда можно было уничтожить, словно его и не было. Именно так происходило с химическими лабораториями, складами ворованного товара, аренами для собачьих боев. Они уничтожались со всем содержимым, сворачивались, прекращая свое существование. Как-то раз инженер одного из тек-салонов сказал Дэйвиду, что ему нужно написать об этом – потерянные подпространства. Он уверял, что уничтожается лишь вход – само место продолжает существовать где-то в небытие.

- Нет технологии, способной уничтожить эти крысиные норы, - говорил он.

Потом этот инженер пропал. Дэйвид слышал, что он замуровал себя в одном из подпространств после того, как окончательно спятил от длительного использования имплантата «Амок-16». Установки имплантатов проводились здесь же – в грязных, крохотных тек-салонах, и стоили довольно дешево. Но альтернативы не было. Это были модифицированные варианты. Дэйвид слышал о том, что человек с имплантатом мог запомнить в тысячи раз больше информации, чем человек без него. Слышал он и о том, что людям с новыми версиями «Амок» не нужны слова, чтобы общаться. Кто-то уверял, что при грамотной настройке это может заменить любой наркотик. Но были и осложнения после подобных операций: инфекции, сбои…

- Мне нужны все данные, что здесь есть, - сказал Дэйвид, протягивая тек-инженеру извлеченный из головы своей сестры имплантат.

Старик долго разглядывал устройство. Механизм его правого искусственного глаза, превращенного в камеру, гудел, фокусируясь на крохотном объекте. Это раздражало Дэйвида. Особенно слизь, тонкой струйкой вытекавшая из пустой глазницы.

- Не знаю, смогу ли я оживить батареи, - проворчал тек-инженер. – Ты что, черт возьми, достал имплантат из мертвеца? – он поднял голову, желая показать, что это шутка, увидел Дэйвида и понял, что именно так все было. – Девушка или шпионаж? – спросил тек-инженер.

- Что?

- Кому принадлежал имплантат? Обычно подобное просят либо те, кто не может отпустить возлюбленного, либо те, кто роется в грязном белье конкурентов.

- Он принадлежал моей сестре, - сказал Дэйвид.

- Вот как… - старик что-то хмыкнул себе под нос, какое-то растерянное ругательство, не направленное ни на кого лично, так, по крайней мере, понял Дэйвид. – Это будет недешево, - предупредил старик Дэйвида.

- У меня есть деньги.

- Не знаю, в каком состоянии информация, но ее здесь много. Платить будешь за каждый час.

- Я хочу посмотреть все.

Старик снова поднял голову, смерив Дэйвида внимательным взглядом. Его здоровый глаз прищурился. Этот слезящийся голубой глаз. Он почему-то показался Дэйвиду таким же механическим, как и камера в правой глазнице.

- Я смогу запустить воспроизведение в восемь потоков, - предупредил старик.

- Этого будет достаточно, - сказал Дэйвид.

Его отвели в соседнюю комнату, созданную в подпространстве. Картины воспоминаний сестры вспыхнули в темноте. Они не боролись с мраком, нет, они словно питались им. Дэйвид видел первые дни жизни Руфи после того, как ей установили имплантат, видел дни в психиатрической клинике, видел себя ее глазами, видел обрывки воспоминаний. Картины сливались, мелькали россыпью цветов. Дэйвид провел в комнате почти десять часов.

- Сколько еще осталось? – спросил он, когда старый тек-инженер сообщил ему, что салон закрывается на ночь.

- Пара месяцев, может быть, лет, - пожал плечами старик. – Не знаю, что ты ищешь, но на твоем месте я бы просто вживил себе это в мозг и отыскал за пару часов. Поверь мне, парень, так проще.

- И закончить в психушке, как моя сестра?

- Твоя сестра сошла с ума?

- А вы разве не видели? Кажется, в одном из потоков…

- Я не интересуюсь чужими воспоминаниями, - прервал его тек-инженер.

Дэйвид встречался с ним ежедневно больше месяца, пока Тори Паркер не поставила его перед выбором: либо он возвращается к нормальной жизни, либо она уходит.

- Ты потерял работу, потерял друзей и, клянусь, потеряешь меня, если не остановишься, - сказала она.

Нет, она не хотела в действительности бросать его – лишь надеялась, что угроза поможет ему встряхнуться, прийти в себя от этого длительного помутнения.

- Ты всегда говорил, что боишься стать таким, как твоя сестра, - сказала Тори. – Но сейчас, Дэйвид… Черт возьми! Сейчас ты как никогда похож на безумца.

Она хлопнула дверью и осталась на ночь у подруги. Комната в подпространстве была просторной и тихой. Ничего лишнего. Ничего постороннего. Впервые за последние месяцы Тори смогла выспаться. Она ждала звонка от Дэйвида весь следующий день и вечером, затем, потеряв терпение, позвонила сама. Дэйвид не ответил. Не мог ответить. Он вернулся домой лишь два дня спустя. Вернулся с имплантатом в своей голове.

- Ты что наделал? – заорала на него Тори, но Дэйвиду было уже плевать.

Мир вспыхивал и гас перед глазами. Все стало другим – более сочным, живым, настоящим. Даже мысли. Особенно тех, у кого в голове находился такой же имплантат. Дэйвид чувствовал их в толпе. Им не нужны были слова. Мысли сестры, вспыхивавшие в этой россыпи чувств и эмоций, были далекими и блеклыми. Больше месяца Дэйвиду потребовалось, чтобы научиться вызывать эти воспоминания. Чужие воспоминания. Безумные. «Почему, обладая подобным чудом, Руфь сошла с ума?» - снова и снова спрашивал себя Дэйвид, не замечая, как безумие пробирается и в его голову.

- Посмотри на себя! – кричала ему Тори Паркер.

Вначале кричала, потом лишь говорила на повышенных тонах, а под конец и вовсе только ворчала, изредка приходя, чтобы навестить Дэйвида.

- Это не безумие, - говорил он. – Это новое видение мира.

Но потом вспышки стали ярче, настойчивее. Вспышки, в испепеляющих лучах которых реальность дрожала, разваливалась на части. «Что-то не так», - понимал Дэйвид. Он почти не спал, сутками изучая воспоминания безумной усопшей сестры. Особенно образы ее последних лет. Старый тек-инженер предупреждал его, что нужно будет избавиться от имплантата сразу, как только он найдет в воспоминаниях бывшего владельца то, что ищет. Но Дэйвид давно наплевал на все предупреждения. Да и не верил он, что все закончится, как только из его головы извлекут имплантат. Нет. Безумие глубже. В крови. И нужно разобраться в причинах помешательства Руфи прежде, чем вычеркивать ее из сознания.

- Тебя похоронят рядом со мной, Дэйв, - услышал он как-то ночью ее голос.

Был ли это голос из воспоминаний или же галлюцинация?

- Ты сходишь с ума, - с горечью сказала Тори Паркер, навестив его в конце месяца.

Некогда просторная квартира была захламлена архивными материалами и отчетами о лечении тысяч душевнобольных.

- Я думаю, что в их словах есть смысл, - сказал Дэйвид.

- Конечно, есть, - сказала Тори. – Ты ведь теперь один из них.

- Нет. Я думаю, что это послания! – Дэйвид начал искать распечатки разговоров душевнобольных и лечащих врачей.

Тори ушла, громко хлопнув дверью, но он не заметил этого. «Послания. Это определенно послания. В них есть закономерность. В каждом поколении. В каждой волне. Но вот только что они хотят сказать? Чему научить?» - думал Дэйвид. Он не ел, не спал, не жил. Все превратилось в череду вспышек, грез, миражей.

Сны. Дэйвид начал видеть их наяву. Он понял, что это именно сны, а не галлюцинации, потому что помнил, как когда-то давно ему снилось нечто подобное – бездонная могила, на дно которой он спускается. Над головой ночное небо и звезды. Их слабый свет серебрит испещренные надписями стены могилы. Дэйвид может читать эти надписи, вот только не может понять их смысл. Слова, цифры, знаки… Когда он понял, что это формулы, то начал пытаться при пробуждении записать все, что запомнил. Но память подводила его. Поэтому он ждал, когда видения вернутся, и карабкался по веревке то вверх бездонной могилы, то вниз, чтобы снова посмотреть забытые формулы, попытаться зазубрить их. «Нужно было учиться на инженера», - говорил себе Дэйвид. Вернее, не говорил, нет. Он ругал себя за то, что получил непригодное для расшифровки формул образование.

- Мне нужно, чтобы вы объяснили, что это, - сказал он старому тек-инженеру, вживившему несколько месяцев назад в его мозг имплантат сестры. Нет. Не сказал – потребовал, бросив на стол кипу бумаг, исписанных мелким почерком.

Старик молча просмотрел несколько листов, затем поднял глаза на Дэйвида. Вернее, поднял один глаз – заменившая второй глаз камера зажужжала, напоминая Дэйвиду какое-то дьявольское порождение технологий и мистики. Словно сам ад спустился на землю. Словно сам Дьявол наблюдает за ним через этот крохотный объектив.

- Ну, что скажете, док? – спросил Дэйвид, стараясь не обращать внимания на камеру-глаз. Его собственный правый глаз начал нервно дергаться.

Старик молчал. Смотрел на него и думал, казалось, о чем-то своем.

- Что значат все эти формулы? – устал ждать ответа Дэйвид.

- Здесь много формул, - проворчал тек-инженер.

- Но вы ведь специалист. Вы должны разбираться в этом. – Теперь вместе с глазом у Дэйвида начала дергаться и вся правая часть лица. Он не замечал этого.

- Тебе нужно извлечь имплантат, пока ты окончательно не свихнулся, - сказал старик.

- Так, значит, все эти формулы бред?

- Я говорю не о формулах. Я говорю о тебе.

- А что со мной? – Дэйвид нервно тряхнул головой. – Я в полном порядке.

Яркая вспышка ослепила глаза, застала мир. Осталась лишь красная точка объектива камеры в пустой глазнице старика. Дэйвид чувствовал, как она ощупывает его, изучает. Камера, которая служит глазами дьяволу из ада, из мира, лежащего за границами обычного восприятия. Он намного сложнее, чем можно себе представить. И врата в него открываются здесь. Где-то рядом. Да. Дэйвид не сомневался, что имплантат сестры каким-то образом позволил ему видеть эту скрытую от здоровых глаз грань. И в аду этом нет костров и бурлящих котлов. Нет грешников. Он пронизан технологиями, светом, энергией. Как весь этот хай-тек вокруг. Как камера-глаз старика инженера. Как тысячи, миллионы крошечных миров подпространства, избороздившего мир, словно черви захороненное в земле тело. Ничего не осталось. Ничего святого. Ничего нетронутого. Даже в голове.

Дэйвид прикоснулся рукой к шраму на виске, оставшемуся после установки имплантата. «Ад не только снаружи. Ад и внутри», - подумал он. Ад технологий пробрался в него, подчинил себе его разум, его органы чувств. Ад открылся ему. Тек-ад. Или тек-рай. Разницы нет. В основе всего технологии, энергия. И пути назад для человечества нет. Потому что, увидев однажды этот слепящий свет, невозможно уже о нем забыть. Он в крови, в глазах, в мыслях – повсюду. И это только начало. Только первый шаг по бесконечной лестнице в искрящееся энергией небо. Тек-ад. Тек-рай. Тек-Амок…

Дэйвид обхватил руками голову и громко, истерично рассмеялся.

7

Захария Ривкес. Ему было шестьдесят три, когда его друг Хорас Клейн встретился с зеленоглазой женщиной по имени Джейн в подпространстве. С того дня прошло чуть больше года, но Ривкес все еще помнил ту запись, словно посмотрел только вчера. Запись, поставившая крест на карьере молодого друга. Сначала началось внутреннее расследование, подняли материалы записей проекта «Амок». Десятки мелких правонарушений, на которые никто прежде не обращал внимания.

- Должно быть что-то еще, - сказал Ривкесу агент внутренних расследований. - Что-то важное. Я знаю. Наблюдатели часто покрывают подопечных, но сейчас вы должны отдать нам все, что у вас есть.

Потом был десяток угроз. От прозрачных намеков до обещаний, что агентство возьмется следом за Хорасом Клейном и за самого Захарию Ривкеса.

- Все дело в той зеленоглазой ведьме, которую Хорас встретил в подпространстве, да? – спросил Ривкес.

Никто не дал ему конкретного ответа, но он знал, что прав. Двадцатая – так, кажется, она сказала, что ее зовут, - предупреждала Клейна, что все закончится именно так, если он покинет тот странный, окутанный вечной ночью город. И почему он тогда посчитал это пустой угрозой? Ривкес думал, что будет винить себя в этом всю оставшуюся жизнь. «Еще одна сумасшедшая», - так он тогда решил. Возможно, это какая-то новая религиозная организация фанатиков. Их просто выгонят из подпространства, а вход в тот город запечатают. Такое иногда случается.

Но вместо выселения религиозных фанатиков отдел внутренних расследований взялся за Хораса Клейна. Десятки мелких правонарушений, зафиксированных имплантатом в его голове, были собраны в общее дело и переданы в суд. Процесс не был показательным. Наоборот, огласка была минимальной. Как и приговор. Потом все стихло. Хорас Клейн уехал из города. Захария Ривкес пытался встретиться с ним, но Клейн по телефону предупредил его, что если он не хочет неприятностей, то лучше им не видеться.

- Да и не изменит это уже ничего, - добавил Клейн и повесил трубку.

Больше Ривкес ничего не слышал о нем. Клейн уехал куда-то на север, затерялся в глуши. И Захария Ривкес сейчас почему-то думал, что это не самое страшное из того, что могло случиться с его другом. Думал, просматривая запись задержания Дэйвида Лейбовича – безумца, кричавшего, что система забрала у него сестру и рассудок.

«Система». В последнее время Ривкес стал относиться к подобному намного серьезней, чем прежде. Тем более что на допросе, запись которого у Ривкеса тоже была, Дэйвид Лейбович успокоился и рассказал много странных вещей. Особенно о своих записях, оставленных в квартале «Гоморра» у старого тек-инженера. Бывшие коллеги Хораса Клейна, проводившие допрос, не относились серьезно к словам Дэйвида Лейбовича, но они не знали того, что знал Захария Ривкес. Для них Дэйвид был просто сумасшедшим, а то, о чем он рассказывает, – безумием.

Ривкес просмотрел запись этого допроса дважды, а затем отправился в участок, чтобы встретиться с задержанным. Утром Дэйвида должны были отвезти в клинику для психиатрического освидетельствования. Ривкес не сомневался, что там Дэйвида накачают препаратами и больше из него будет не вытащить ни слова. Но пока он был в камере. Пока он был в тюрьме участка…

- Я видел сны, - сказал Дэйвид Лейбович, прижимаясь к тюремной решетке так сильно, словно собирался выбраться на свободу, раздавив себе голову. – Сны о подпространстве, - безумные глаза вылезли из орбит, уставились на Захарию Ривкеса. – И я все записал. Все до последнего символа. Каждую формулу… Это двери. Двери в безграничность… В тек-безграничность… В тек-ад! К тек-богу!

Громкий истеричный смех прорезал тишину.

- Ты просто безумец, - сказал Захария Ривкес.

Он вернулся домой, убеждая себя забыть об этом, но стоило ему заснуть, как пришли странные сны, о которых рассказывал Дэйвид Лейбович. В них Ривкес спускался на дно бесконечной могилы. Это действовало как зараза, передающаяся по воздуху. И теперь Ривкес тоже был болен. Знал, что болен, чувствовал это. Чувствовал во сне. При пробуждении он попытался убедить себя в обратном. Приготовил завтрак, заварил кофе, оделся, собрался на работу, но вместо участка отправился в тек-квартал «Гоморры».

«Я всего лишь взгляну на эти записи безумца – и все», - говорил себе Ривкес. Он шел по враждебным улицам, и ему казалось, что все люди вокруг сверлят его колючими взглядами, словно у него на лбу написано, что он – законник, что он чужак, которому не место здесь. Ривкес вспотел от этих взглядов.

- Мне не нужны неприятности, - сказал седовласый тек-инженер, владеющий конторой, где был арестован безумный Дэйвид Лейбович, который - в последнем Ривкес не сомневался - заразил и его своим безумием.

- Недавно здесь арестовали одного человека… - начал Ривкес, обливаясь потом и стараясь не смотреть в глаз-камеру старого тек-инженера. - Мне нужны бумаги, которые он принес вам.

- Бумаги? – глаз-камера зажужжала, фокусируясь на лице гостя.

Ривкес не знал почему, но решил, что показать старику свое удостоверение будет не лишним.

- Записи, которые делал тот парень, - где они?

- Только бумаги? – настороженно спросил тек-инженер.

- Разве было что-то еще?

- Нет.

Ривкес кивнул. Крупная капля пота скатилась у него по высокому лбу, попала в правый глаз.

- Вы неважно выглядите, - подметил тек-инженер.

- Работы много, - соврал Ривкес.

- Тот парень, бумаги которого вы ищете, тоже неважно выглядел, - старик, казалось, издевается над гостем. Особенно его камера-глаз, громко жужжавшая, постоянно на чем-то фокусируясь.

- Бумаги, - хрипло сказал Ривкес, проклиная жару.

- Боюсь, бумаги уже отправились в мусоропровод.

- Официальный или один из тех мусоропроводов подпространства, коими кишит этот район?

- Не понимаю, о чем вы. Мы пользуемся только официальными…

- Хватит, старик! – взревел Ривкес. – Просто верни те чертовы бумаги, не заставляй меня приходить с группой законников, которые перевернут твою крысиную нору!

- Что такого особенного в этих бумагах?

- Эти бумаги могут доставить тебе кучу неприятностей, если ты, конечно, не поможешь мне найти их… - Ривкес хотел смотреть ему в глаза, но вместо этого смотрел лишь в красный глаз-камеру.

«Он чокнутый, - подумал седовласый тек-инженер. – Такой же чокнутый, как тот парень, который запихивал себе в голову воспоминания мертвой сестры».

- Если зайти со двора, то увидишь дверь… - сказал старик, надеясь, что законник оставит его в покое. – Я выбросил те бумаги туда вместе с остальным мусором. Это подпространство закроют через пару дней, так что у тебя есть время, чтобы найти то, что тебе нужно.

Ривкес кивнул. Пот струйками катился у него по лицу.

Выйти на улицу, обогнуть здание, найти дверь. Теперь оглядеться. Нет, никто не следит за ним, хотя наблюдение здесь ведется всегда – сотни камер, тысячи микрофонов, сканеров эмпатии… И не только здесь. Ривкес никогда не слышал, но сейчас был уверен, что сканеры эмпатии интегрируют в камеры законников. Может быть, где-то сидит еще один человек и как он, Ривкес, проверяет видеозаписи и показания сканеров эмпатии. Может быть, такой сканер стоит в его, Ривкеса, кабинете и наблюдает за ним, в то время как он наблюдает за другими. Да. Вполне возможно. В этом искрящемся технологиями мире ничему нельзя верить.

Захария Ривкес открыл дверь в превращенное в незаконный мусоропровод подпространство. В нос ударил резкий запах гнили. Глаза заслезились, желудок сжался. Помещение было небольшим, но уже на половину заполнено мусором и отходами жизнедеятельности. Ривкес знал, что в подобных местах может находиться что угодно: от незаконных проектов и контрабанды до отходов, находящихся вне закона пластических хирургов и жертв гангстерских разборок. И это не были слухи. Общественные каналы утилизации всегда проводили тщательную фильтрацию отходов криминальных кварталов. Поэтому официальным мусоропроводом здесь пользовались крайне редко, разве что в общественных туалетах да столовых, хотя последние предпочитали держать продукты, которыми кормят посетителей, в секрете. Проще было создать мешок в подпространстве, наполнить его и закрыть. И сейчас в один из таких мусорных мешков, отстойников жизни, Ривкесу предстояло буквально нырнуть с головой.

Он снова огляделся и скользнул в приоткрытую дверь, стараясь не замечать букета удушающих запахов. Ноги утонули почти по колено. Ривкес почувствовал, как гнилостная жижа заполняет ботинки, струится по ногам. Он достал фонарик в тот самый момент, когда дверь, сквозь которую он вошел сюда, закрылась. Темнота. Белый луч фонарика прорезал мрак, показавшийся более густым, чем удушающий запах. Но зато здесь было не жарко.

«Лишь бы это подпространство не закрыли прежде, чем я выберусь отсюда», - подумал Ривкес, пытаясь решить, с чего будет лучше начать; увидел у дальней стены груду пропущенных через шрейдер бумаг и начал пробираться туда. Больше всего он боялся, что старый тек-инженер вместе со своими записями уничтожил формулы Дэйвида Лейбовича, которые сейчас почему-то казались настолько важными, что ради них стоило рискнуть всем – даже своим рассудком.

Ривкес нервно начал разгребать кипу разрезанных бумаг. «Ну пожалуйста, - думал он. – Мне нужны записи Лейбовича. Нужны!» Он качнулся и повалился назад. Холодная гнилостная масса под грудами мусора охладила разгоряченное тело и успокоила мысли. «Не торопиться», - сказал себе Ривкес.

Он провел в мусорном мешке подпространства почти шесть часов. Стопка бумаг с записями Дэйвида Лейбовича нашлась среди груды микросхем и устаревших систем слежения, имплантируемых в зубы. Последних было так много, что Ривкес вначале решил, что роется в отходах какой-то незаконной зубопротезной клиники, но именно под этими зубами и нашлись нужные бумаги – грязные листы, исписанные мелким почерком. Ривкес прижал их к груди, долго разглядывал, изучал, затем потратил еще почти два часа, желая убедиться, что ничего не оставил.

Когда он выбрался на свежий воздух, в квартале «Гоморра» уже зажглись фонари. Ривкес замер. Голова закружилась от свежего воздуха, заставив его прижаться спиной к холодной стене. Сумерки принесли крупный редкий снег, лениво падавший с неба – такой же нереальный для Ривкеса, как и последние часы его жизни. Он достал бумаги, пытаясь разобрать мелкий почерк Дэйвида Лейбовича. Что это? Для чего? Ривкес вздрогнул – казалось, что тайна, скрывавшаяся на этих пропитавшихся гнилостным запахом страницах, ожила и теперь перетекала тушью чернил ему в мозг, будоража его, волнуя. Нет, он не может отнести эти бумаги в участок. Они либо заразят своей тайной остальных законников, либо будут отправлены в архив, а оттуда, когда пройдет лет десять, в топку. И все закончится. Тайна сгорит, превратится в пепел.

- Нет! – Ривкес спрятал бумаги под рубашку, прижал их к телу, затравленно огляделся по сторонам.

Тайна не могла умереть. Только не так. Только не от его руки. Он не позволит. Она должна жить. Эти формулы… Кто-то должен прочитать их. Кто-то должен разобраться, понять, что все это значит. Тайна хочет открыться миру, готова открыться… Ривкес подумал, что может поговорить об этом со старым тек-инженером, рассказавшим ему, где найти эти бумаги, но тек-контора была закрыта…

Думать! Думать! Думать!

Ривкес снова начал потеть. Он крался по небезопасным улицам квартала «Гоморра», словно вор или убийца. И люди, проходившие мимо, предпочитали делать вид, что не замечают его.

Выбравшись из квартала, Ривкес поймал такси и долго сидел, не решаясь назвать адрес. Нет, он знал, куда лежит в эту ночь его путь. Знал, но не решался признаться себе. Тайна звала его. Он видел ее след, видел эту нить, по которой следовало ему идти. Идти сквозь ночь. К свету. К неизвестности.

- Отель «Омега», - наконец сказал Ривкес безразличному таксисту с парой имплантатов-камер вместо глаз.

Теперь не нервничать. Ждать. Готовиться. Рассчитывать.

- Хотите снять номер? – спросил Ривкеса консьерж отеля «Омега», не признав в нем законника.

Ривкес, стараясь держаться спокойно, достал удостоверение. Консьерж насторожился.

- Мне нужно попасть в номер 534, - сказал Ривкес.

Воспоминания Хораса Клейна, расследовавшего когда-то исчезновение мужчины в этом отеле, оживали, искрились перед глазами, словно Ривкес имплантировал их в свою голову. А может быть, так оно и было? Может быть, каждый наблюдатель как-то связан с теми, за кем наблюдает? В этом мире технологий ничему нельзя верить. Никому.

- Дай мне ключи от номера 534, - прорычал Ривкес, глядя на мониторы наблюдения за спиной консьержа. – Или ты хочешь, чтобы я устроил проверку законности установленных в отеле камер? Как ты думаешь, сколько мы найдем нелегальных записей? Какой срок ты получишь?

- Я просто хотел сказать, что номер 534 закрыт для проживания, - сказал побледневший консьерж.

- Я не хочу в нем жить. Я провожу расследование, - соврал Ривкес. Или не соврал? Отчасти он действительно проводил расследование. Изучал тайну, шел по ее следу. – Ключ! – прохрипел он, буквально прожигая консьержа взглядом.

Консьерж вздрогнул, сдался. Ривкес забрал связку ключей и пошел к лифту. Воспоминания Хораса Клейна все ярче и ярче светились перед глазами. Они, казалось, действительно стали его частью. Даже запахи, чувства, мысли.

Ривкес вызвал лифт. Двери открылись – беззубая пасть, которая глотает всех жителей и несет куда-то вверх, в небо. Ривкес достал платок, вытер покрытое потом лицо. Старый лифт вздрогнул, замедлил ход. Ривкес подумал, что сейчас изношенные тросы лопнут и кабина сорвется в бездну. Лифт замер. Двери открылись. Ривкес вышел в коридор. На двери в номер 534 стояли новые замки. Ривкес отметил слой пыли на пороге и дверной ручке – значит, сюда действительно очень давно никто не заходит. Дверь открылась. В нос ударил запах пыли – после вони мусорного мешка подпространства все чувства Ривкеса обострились. Россыпи звуков, запахов, яркость цветовых гамм.

Ривкес подошел к старому шкафу. Еще один ключ на связке, которую дал ему консьерж. Темнота. На мгновение ему показалось, что проход в подпространство закрыт. Тайна привела его к сплошной стене. Ривкес недоверчиво вытянул перед собой руку. Нет. Проход есть. Просто темнота по ту сторону кажется абсолютной. Ривкес достал карманный фонарик. Белый луч устремился в бесконечность. Точно так же здесь когда-то стоял Хорас Клейн – Ривкес видел эти воспоминания год назад и видел их сейчас – четкие и ясные. Двадцатая – Джейн, странные дети, странные люди, странный мир, способный многое прояснить. Мир, в который вела его найденная тайна. И Ривкес не мог противиться своему любопытству.

8


СКАЧАТЬ КНИГУ


Оставьте комментарий!

Регистрация на сайте не обязательна (просьба использовать нормальные имена)

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация Site4WriteAuth.

(обязательно)

Site4Write: сайты для писателей