Суккубус 5.3

/ Просмотров: 62895

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава третья

Болезнь забирала силы слишком быстро. Марджи. Цветущая, веселая, красивая, как орхидея. Она увяла меньше, чем за месяц. Сморщилась, подобно высушенному на солнце финику. Марджи Брендс…

- Тебе следовало позвонить ее дочери, – сказал Маккейн.

- Не хочу, чтобы она видела ее такой, – Билли стоял в дверях, наблюдая за предсмертной агонией супруги. – Черт возьми! Кто-нибудь дайте ей морфия! – заорал он врачам.

Они смущенно опустили головы.

- Это ей уже не поможет, сэр.

- Черт! Но не мучиться же, как она…

- Билли, – Маккейн взял его под руку. – Пойдем. Скоро этот кошмар закончится. Обещаю.

- Чертовы лекари!

Они вышли в сад. Сухой ветер качал кипарисы.

- На вот, выпей, – Маккейн протянул ему стакан скотча.

- Я любил ее, Дэнни.

- Знаю.

- Думаешь, она была счастлива со мной?

- Думаю, да.

Спустя четверть часа к ним вышла Ивона и сказала, что Марджи умерла.

- Чертова жизнь, – сказала она, глядя куда-то вдаль. – Надеюсь, на том свете ей будет лучше, чем здесь.

- Не сравнивай ее с собой, Ив. – Маккейн закурил. – Она была не такая, как ты.

- Тебе-то откуда знать, какая я?! – Она повернулась к Брендсу. – Билли?

- Да, Ив?

- Где ты хочешь похоронить ее?

- Не знаю. Разве это имеет значение?

- Для меня – да. Думаю, она должна лежать здесь. Как-никак, ее жизнь - часть нашей истории.

- Думаю, ей уже все равно.

- Значит, договорились?

- Делай, что хочешь.

Ивона ушла.

- Только не понимаю, зачем ей это, – сказал Брендс, вглядываясь в кристально чистое небо.

- Хочет понять, что хоронят не ее, - презрительно скривился Маккейн.

- Странные вы оба, Дэнни. Я вот все смотрю на вас и не пойму: то ли вы любите, то ли ненавидите друг друга.

- По-моему, это одно и то же.

- Ты ошибаешься, Дэнни.

- Но плачешь ты, Билли. Подумай об этом.

***

Нина Брендс. Она стояла возле могилы матери и не чувствовала ничего. Все слезы были выплаканы. Все страсти улеглись. Она хотела заплакать. Хотела показать, что ей больно, но не могла. Бледное, ничего не выражающее лицо с веснушками вокруг носа.

- Нина, дорогая… – голос матери неделю назад в телефонной трубке. Он выбил Нину из колеи. Заставил выплакать все слезы. Она хотела приехать. Прилететь из Нью-Джерси первым же рейсом. – Нет, Нина. Не нужно.

- О чем ты говоришь?!

- Запомни меня такой, какой я была.

- Я уже собираю вещи.

- Обещай, что не сделаешь этого.

- Но…

- Скоро все закончится, Нина. И не говори отцу, что я звонила тебе. Пусть это будет нашей маленькой тайной…

И вот теперь от боли остались лишь угли. Лишь пепел. И теплый ветер развеивал его над поляной красных кивающих маков, унося в алый закат. Ей было двадцать пять лет, из которых двадцать три года ее любовь принадлежала матери, и лишь только рождение Сью перераспределило эти роли.

- Вылитая Марджи, – сказала Ивона, наблюдая за радостью девочки, увидевшей рыжую белку.

Ребенок смеялся и хлопал в ладоши, скрашивая мрачность похоронной процессии.

- Я пойду попрощаюсь с матерью, – сказала Нина отцу.

- Я присмотрю за Сью, – Брендс взял ребенка на руки.

Яркий свет заливал отполированные до блеска стены фамильного склепа. Черные мраморные стены. Черный мраморный пол. Даже гроб был каким-то слишком черным. Слишком мрачным. Марджи. Нина смотрела на нее и видела лишь выпотрошенное, набальзамированное тело под стеклянным куполом гроба.

- А ты сильнее, чем твоя мать, – сказала Ивона. – Думаю, если бы твоим отцом был Маккейн, а не Брендс, то он бы гордился тобой.

- Вы пьяны.

- Я всего лишь подавлена, дитя мое, – от нее пахло табаком и скотчем. – Вся эта жизнь – одно сплошное безумие. Гонка за счастьем, итог которой – смерть.

- Бобби так и не приехал?

- Паршивый сын! – Ивона взяла Нину под руку. – Знаешь, я бы, наверное, предпочла, чтобы моим ребенком была ты. Милая. Умная… – она икнула, пытаясь сдержать отрыжку. – Черт! – Из ее горла вырвался смех. – Но ты не мой ребенок! Не мой! – Она отпустила руку Нины. – Мне нужно подышать свежим воздухом! – Ее шаги удалялись. Удалялись. Удалялись…

***

Ночь. Стук в дверь. Голос Ивоны.

- Что вам нужно? – Нина отошла в сторону, пропуская ее в свою комнату.

- Извиниться.

- Считайте, что принято.

- Нет. – Она склонилась над спящей Сью, изучая ее лицо. – Когда-нибудь и Бобби подарит мне внука.

- Надеюсь.

- Знаешь, он совсем не похож на Дэнни. Какой-то… слабый, что ли?

- Не думаю, что это плохо.

- Да. Но вот только я не могу его любить таким. Он словно не мой ребенок. Понимаешь? – она оставила Сью и теперь смотрела в глаза ее матери. – Может быть, мой внук станет более достойным?

- Может быть.

- Черт. Странно все это, правда?

- Вся жизнь в этом доме странная.

- Это точно! – Ивона улыбнулась. – Намного более странная, чем ты можешь себе представить. Хочешь услышать одну историю?

- Боюсь, уже слишком поздно для историй.

- Некоторые истории лучше тишины, дитя мое. И, поверь мне, в том, что ты услышишь, хватит истины, чтобы прогнать твой сон. По крайней мере, на эту ночь…, а может быть и навсегда. Кто знает?!

***

Ламия. Брендс спал. Поседевший, изрезанный временем, со шрамами-морщинами на своем лице и теле.

- Проснись, Билли! – голос был нежным, знакомым. – Билли!

Он открыл глаза. Суккуб. Женщина. Такая же молодая, как и двадцать пять лет назад. Такая же сочная. Такая же красивая.

- Оставь меня, – Брендс сел в кровати.

- Ты знаешь, я никогда не оставлю тебя, – темнота извивалась, лаская обнаженное тело.

- Чертова ведьма!

- Не отвергай меня, Билли.

- Чего ты хочешь?

- Предупредить, – она склонилась к его уху. Теплое дыхание, томный взгляд. – Твоя дочь, Билли.

- Не смей прикасаться к ней!

- О нет, Билли. Мне не нужны женщины твоей крови, ты же знаешь. Я лишь забочусь о тебе, мой милый, – она обняла его. Нежно. Почти не касаясь. – Может быть теперь, когда ты один и твое время так быстро кончается, ты позволишь мне стать немного ближе…

- О чем ты хотела предупредить меня?

- Ах, это! – суккуб вздохнул и начал нашептывать ему на ухо свою историю…

***

Себила Леон. Ивона вела Нину по темным коридорам в дальний конец дома. История. Судьба. Дверь. Дверь в будущее, но стоит ей закрыться за спиной - и это уже дверь в прошлое.

- Здравствуй, дитя мое.

Нина смотрела на Себилу, и память играла с ней злую шутку. Память, которая запечатлела эту женщину такой же, какой она была сейчас. Но памяти этой было двадцать лет. Двадцать долгих лет.

- Как это? – Нина повернулась к Ивоне.

- Я же говорила тебе, это странная история. Очень странная, – руки Ивоны подтолкнули ее вперед.

- Разве такое возможно?

- В этом мире многое возможно. – Себила подошла ближе. – А ты выросла, Нина.

- Я…

- Стала женщиной. Матерью.

- Я помню, как вы играли со мной, когда я была еще ребенком.

- Почему бы тебе не продлить эту традицию? Приведи ко мне свою дочь. Уверена, мы поладим с ней.

Нина обернулась. Снова посмотрела на Ивону, нашла на стене выключатель и включила свет.

- Ты прямо, как свой отец, – сказала Себила. – Любит истории, но ненавидит тайны. Знаешь, а ведь он мог занять место твоего дяди.

- Дэнни?

- Да. И тогда Ивона стала бы твоей матерью, а твоя нынешняя мать рожала бы детей твоему дяде. Но… Но Билли выбрал другое.

- Это правда? – Нина снова повернулась к Ивоне.

- Жалеешь?

- Ни сколько.

- А ты знаешь, почему твой отец остался здесь?

- Потому что здесь была моя мать.

- Нет, – губы Себилы дрогнули. То ли улыбка, то ли разочарование. – Потому что здесь была его гордость. Его история. Его дитя, если хочешь.

- Он просто не хотел возвращаться к прошлому.

- Да. Писатель, который не написал ни одной стоящей книги. Я слышала об этом.

- Не пытайтесь унизить его в моих глазах. Вам этого не удастся.

- А я и не пытаюсь. Он подарил мне дочь, дитя мое, а это значит для меня куда больше, чем тысячи книг и миллионы поклонников.

Нина опешила. Растерялась. Сбилась в кучу, как груда ненужных страниц, которые имели смысл до тех пор, пока их не перепутал между собой ветер.

- Дочь?

- Я покажу тебе, где это случилось, – Себила взяла ее под руку, выводя из комнаты. – Я покажу тебе, как это случилось.

***

- Нина! – Брендс сбежал по лестнице вниз. Схватил дочь за руку.

- Мне больно!

- Не смей заходить туда, слышишь?! – голос его сорвался.

- Это всего лишь картины, Билли, – Себила улыбалась. Двери в картинный зал были открыты. – Ты ведь когда-то и сам был здесь, помнишь?

- Оставь мою дочь в покое.

- Она всего лишь хотела взглянуть.

- Нет.

- Можешь сделать это вместе с ней.

- Я сказал, нет!

- Тише. Тише, Билли. Ты разбудишь гостей.

- К черту гости!

- Отец? – Нина попыталась вырваться, но он сильнее сжал ее руку. – Она сказала…

- Никогда не разговаривай с ней!

- Твоя дочь хочет знать правду, Билли, – Себила жестом пригласила их войти в открытые двери.

- Не хочет!

- Хочу, – Нина снова попыталась освободить руку.

- Видишь, Билли. Она такая же, как ты. Все ради истории. Все ради истины.

- К черту истории! – он силой попытался заставить дочь идти за собой.

- Отпусти меня! – закричала она.

- Хочешь знать, да?

- Да.

- Хорошо. Я расскажу тебе. Но не здесь. Все, что захочешь, но только наверху. Не в этом чертовом зале. Нет.

***

Ночь приближалась к экватору. Долгая ночь.

- Я не верю тебе, – заявила Нина, выслушав рассказ Брендса. – Это всего лишь история. И знаешь что? Я думаю, ты – просто хороший рассказчик. Ты выдумал все это, чтобы скрыть от меня правду. Более плотскую. Более земную.

- Нет.

- Что нет, отец?! Мама умерла, а я уже достаточно взрослая, чтобы принять жизнь такой, какая она есть. Не бойся, я не отвернусь от тебя. Просто… Просто перестань считать меня ребенком и, обещаю, я попытаюсь понять, а может быть - и простить.

Брендс молчал. Смотрел за окно в густую, как смола ночь.

- Все чего я хочу, Нина, так это чтобы ты держалась подальше от этого дома, от этих людей.

Настенные часы тикали неестественно громко, хотя возможно, это просто голос Брендса был слабым и усталым.

- Неужели я прошу так много?! – не выдержала новой паузы Нина. Глаза ее горели, и Брендс знал, что она не отступится. Нет. Слишком знакомый взгляд. Слишком знакомое желание развеять все тайны.

- Ламия, – тихо позвал он суккуба. И когда тьма вздрогнула, когда тени сгустились, образуя женский силуэт, когда ее тело стало достаточно четким, чтобы поражать взгляд своей идеальностью… – Теперь ты мне веришь? – спросил Брендс свою дочь. Нина. Ее лицо – маска отвращения и ужаса, восхищения и трепета.

- Твой отец говорит тебе правду, – промурлыкала Ламия.

- Теперь уходи, – велел суккубу Брендс.

И снова часы прорезали тишину своим ходом. И позже, ближе к утру, когда мысли стали снова монолитны, а веки слишком тяжелы, чтобы тратить оставшиеся минуты бодрствования на ненужные слова, Брендс сказал:

- Запомни эту ночь, Нина. Запомни и расскажи о ней своим детям и детям своих детей, если я не смогу сделать этого. Потому что эта история - часть нас, а мы часть ее. Это всегда будет с нами. И не важно, возненавидишь ты меня после этого или снова попытаешься любить, главное, не повтори моих ошибок и научи своих детей этому.

- Я просто сбегу отсюда. Сбегу так далеко, что меня никто не найдет.

- Судьбы всегда повторяются, Нина. Меняются лишь обстоятельства. Помни об этом. И поступай, как считаешь нужным.

И снова ночь. И снова тиканье часов. И веки опускаются на глаза. И рваный сон зовет в свое царство…

***

Бобби. Бобби Маккейн. Он любил Марджи так же, как ребенок любит свою мать. Слезы. Он слышал, как где-то далеко смеется над ним Ивона, но сегодня ему было наплевать. Он имеет право на слабости. Имеет право на чувства. Может быть, если Марджи была его настоящей матерью, то он был бы другим, не таким слабым, подавленным, озлобленным на весь мир. Но Марджи умерла. Все, что он любил в своей жизни, умирало: цветы, животные, дети… Оставалось лишь бежать. Бежать от проблем. Бежать от себя. И Марджи понимала его. Всегда понимала. Но умерла. Как и все. Как и всё вокруг. И бежать больше некуда. Без нее некуда…

Он вернулся в родной город за день до похорон. Друзей у него не было. Подруги? Подруги вышли замуж и нарожали детей. Оставался лишь старик Питер Самерсхед, да его пропахший спермой бордель.

- Вот уж кого не ждал, так не ждал! – расплылся в улыбке Самерсхед. Его объятия были слабыми, как у дряхлого старца. – Дэнни говорил, что ты совсем отбился от рук. Живешь в Филадельфии с какой-то старухой…

- Да. Было время, – Бобби улыбался, оглядываясь по сторонам. – Все в этом мире меняется, Пит. Почти все! – Он хорошо помнил тот день, когда отец впервые привел его в это место. Ему было четырнадцать, и выстроившиеся в ряд шлюхи вгоняли его в краску. Он выбрал самую черную. С черной кожей, с черными волосами, с черными как ночь глазами. Выбрал, чтобы рассказать об этом своему единственному другу. Такому же черному. Такому же послушному, как и эта женщина. Негритенок слушал, открыв рот, и Бобби видел, как блестят его глаза.

- Она ласкала меня своим ртом, Сопля! Представляешь?! Ртом!

- И тебе понравилось? С женщиной?

Бобби кивнул. Негритенок помрачнел.

- Скоро ты вырастешь и забудешь меня.

- Скоро я вырасту и смогу забрать тебя с собой.

- Мадам Себила никогда не позволит тебе сделать этого.

- Мадам Себила уже несколько лет не выходит из своей комнаты. Думаю, когда настанет время, червяки уже сожрут ее заживо, оставив лишь косточки.

Они обнялись…

Пит что-то скрипел и скрипел о своей жизни…

Ивона. Бобби редко называл ее «мама», но в тот день он готов был на все, лишь бы она прекратила этот кошмар. Сопля. Бедный-бедный Сопля! Он стоял на коленях, а Ивона хлестала его оголенную спину плетью, и алая кровь текла по черной коже. Он не сопротивлялся. Не пытался бежать. Лишь только вскрикивал, глотая слезы. А Бобби… Бобби умолял мать остановиться. Кричал что-то, плакал.

- Ты мне противен! – Ивона оттолкнула его от себя и ударила плетью по лицу.

Кожа на лбу лопнула, и кровь потекла в глаза. Теплая. Густая. Бобби испугался, что ослеп. Вскочил на ноги и побежал куда-то с дикими воплями. Ему было шестнадцать, и это был последний день, который он провел в доме мадам Леон. Он убежал к Питу, затем к родственникам своей матери в Вирджинию, но и там не смог остаться дольше, чем на пару дней. Южане. Он ненавидел их и все, что с ними связано, и это была первая ненависть в его жизни. Дикая. Безудержная. И лишь Марджи смогла успокоить пылающий в нем огонь. Лишь Марджи…

Пит налил выпить. Они закурили. Старик жаловался на детей и впавшую в старческий маразм жену…

Филадельфия. Бобби поселился в этом городе, потому что Марджи выбрала этот город. И Бобби любил этот город, потому что Марджи любила его. Он хотел быть похожим на нее. Хотел быть частью ее. Обнимать ее, как сын обнимает мать. Понимать, что в нем течет ее кровь. Знать, что она дала ему жизнь…

Женщина. Кларисс. Она была старше его на семнадцать лет. Бездетная вдова, которая тщетно пыталась родить ему ребенка. Марджи сказала, что он не должен винить ее за это. Но он винил. Винил, не смотря на то, что пытался себя заставить не делать этого. Кларисс умерла спустя два года от потери крови после очередного выкидыша, и Бобби снова остался один. Марджи приехала на похороны. Он плакал всю ночь, уткнувшись ей в колени. Она гладила его по голове. Он целовал ее руки, ладони. Она говорила, что все наладится. Он говорил, что ему незачем жить. Она говорила, что ему не ради чего умирать. Он умолял ее остаться. Она говорила, что никогда не причинит ему боль. А потом… Потом он поцеловал ее. Он чувствовал, как напряглось ее тело. Чувствовал, как с этим телом напрягся весь окружавший его мир. Ее дыхание было теплым. Он отыскал своим языком ее язык. Уложил на кровать. Расстегнул ее платье, освобождая грудь. Снял с себя рубашку и прижался к ней. Горячая кожа вызвала дрожь. Марджи закрыла глаза. Бобби замер, перестал даже дышать. Затем вздрогнул пару раз и зашелся слезами. Он рыдал, как младенец, а Марджи прижимала его к своей груди, боясь пошевелиться.

- Ты мог быть моим сыном, – шептала она. – Моим настоящим сыном…

- Что мы наделали?! – стонал Бобби.

- Ничего, – Марджи гладила его густые, влажные от пота волосы. – Ничего. Это всего лишь сон. Сон. Сон…

И Бобби верил…

***

Странная это была комната. Четверть века она проглатывала людей, меняла и выплевывала уже совершенно другими. Комната без окон. Комната, в которой не было ничего, кроме кровати и картин. Дьявольских картин. Пит видел их лишь однажды, когда Маккейн привез их из дома мадам Леон. Большие, вставленные в золоченые рамки холсты. Они превратили комнату в галерею боли. В выставочный зал безумия. Маккейн называл это живописью. Ивона – зеркалом души. Но для Пита это был настоящий Ад. Ад в его пропахшем спермой и потом публичном доме. И если это действительно было зеркало, способное показать его душу, то он пожелал бы стать слепцом, чтобы больше никогда не видеть этого. Он видел, как рождаются тени. Видел, как дьявольские твари пробираются в этот мир сквозь щели его дома. Извиваются, стонут, кричат, как новорожденные, а потом задыхаются, умирают, распадаются на части, словно тысячи зеркал, и в каждом осколке ты видишь свое лицо. Дикое, безумное, которое уже не принадлежит тебе. Оно стало частью этого Ада. Ты сам стал его частью, и что-то внутри тебя неустанно шепчет: «Еще раз. Еще один раз!».

- Какого черта, Дэнни?! – Пит готовился к этому разговору слишком долго, чтобы в нужный момент можно было собраться с мыслями и высказать все, что он думал об этом. Нет. Он всего лишь молчал, безмолвно открывая рот, надеясь, что ответы сами придут к нему. – Это же настоящее безумие! Настоящее безумие!

Маккейн налил ему выпить.

- Мы все кому-то служим, Пит.

- Не говори мне, что кто-то может служить этому! – он заглянул в глаза Дэнни. – Нет. Не может быть!

- Тебе нечего бояться, Пит. Это всего лишь сила. Это всего лишь власть. Наша власть. – И Маккейн рассказал ему историю этих картин. Древнюю. Кровавую.

- Они превращают слабых в рабов, а сильных делают своими отцами. Себиле нужно второе. Мне – первое.

- Это сущий Ад, Дэнни. Мы продаем им свои души. Свои души. Души…

Маккейн достал вторую бутылку, и когда они едва держались на ногах, отвел его в эту комнату.

- Прости, друг, но я не могу отпустить тебя.

И вместе, рука об руку, они окунулись в этот Ад. Пит видел ворота. Видел Райские гущи. Видел женщин таких прекрасных, что у него слезились глаза от их красоты. И видел кровь. Море крови. Она обволакивала их. Проникала в них. Она знала все их мечты. Все желания. И они пили ее. Жадно. Страстно. Верные слуги. Дикие и необузданные в своих фантазиях. И не могли остановиться…

А потом… Потом Дэнни показал Питу дом художника. Показал чудовищные картины. И ужас наполнил Пита. И сам Ад пришел за его душой. И лица. Тысячи лиц на стенах, полу и потолке смеялись над ним. И он был одним из них. И он смеялся над самим собою – маленьким, сморщенным, хнычущим и наделавшим от страха в штаны человеком. Он хотел убить себя. Больше всего на свете ему хотелось воткнуть нож в глотку этому ничтожеству, этой двуногой твари, которая звалась Питер Самерсхед. И он метался по огромному миру, в который попал, в поисках оружия, чтобы привести этот приговор в исполнение.

- Нет, Пит. Не сейчас, – остановила его женщина, красивая, как море, желанная, как небо. Здесь, в этой утробе страсти, Себила Леон была самим совершенством. Обнаженная. Идеальная.

- Кто ты? – шептал Пит, купаясь в ее взгляде, словно в солнечной ванне. Она не была женщиной. Нет. Она была чем-то большим. Чем-то настолько огромным, что по сравнению с ней любовь всего мира была не более чем каплей в этом безбрежном океане страсти.

- Дай мне свою руку, Пит.

- Не называй меня Пит! Я ненавижу это имя! Ненавижу этого никчемного человека!

- Но ты нужен мне, Пит.

- Нет!

- Мои дети. Ты должен найти им отцов. Только ты. В своем Доме Плоти.

- Позволь мне свернуть шею этому никчемному созданию! – Пит видел себя. Тянулся к своему горлу.

- Может быть, позже.

- Ты обещаешь мне?

Она подарила ему улыбку. Такую светлую, такую теплую, что ни один ледник не устоял бы перед ней. Она разогрела Пита. Заставила его таять. Таять. Таять…

И вот теперь, четверть века спустя, он все еще помнил тот день. Шлюхи рождались и умирали, но комната в его доме оставалась неизменной. Ни разу в жизни он больше не зашел в нее. Ни разу в жизни он больше не был в доме художника. Но он знал – Ад рядом, сразу за той тяжелой дверью в конце коридора. И женщины, что могут входить туда, – они слуги дьявола. Самого дьявола, отдавшие ему свои тела и души. Он выбирал их трепетно, осторожно, спрашивая совета у тех, кто уже стал одними из них. Но даже тогда случались ошибки. Безумные, с текущей изо рта слюной и отсутствием рефлексов. Он сажал их в машину и увозил далеко-далеко, надеясь, что они уже никогда не вернутся в город и не напомнят ему о содеянном. А на смену им придут новые. Они всегда приходят. Светлые, темные, рыжие… Пит редко запоминал их лица. Лишь только тех, кого принимала комната. Лишь только тех, кто мог принимать в этой комнате своих клиентов. И не сходить с ума…

***

Кортни Мортенсон. Бобби выбрал ее из остальных девочек Пита, потому что она напоминала ему Марджи.

- Как ты хочешь сделать это? – спросила его Кортни.

Он не ответил. Картины. Они висели на стенах, напоминая ему о детстве. Там, в доме мадам Леон, он мог играть среди них часами. Это был его мир. Его фантазии. Они подчинялись ему, как глина рукам скульптора.

- Бобби? – осторожно позвала его Кортни.

- Тихо. Просто лежи, – он улыбнулся ей. Здесь, в этой комнате, он мог представить себя Богом. Мог создать целый мир за пять минут и разрушить его за мгновение.

- Бобби?

- Тшш, – он снова улыбнулся. Нет. Он не зло. Он – скульптор. Творец, способный создать из желаний мечты.

- Бобби… – Кортни видела, как оживает тьма. Клубится, стягивая свой покров к кровати. И образы, силуэты, они рождаются в этом мареве безликими персонажами. Нет. Она не боялась их. Здесь, в этой комнате, они никогда не причиняли ей зла. Добрые и заботливые хозяева, но сейчас… Сейчас они словно подчинялись кому-то другому.

- Как ты это делаешь, Бобби? – она вздрогнула, чувствуя, как десятки невидимых рук начинают ласкать ее тело. Сотни крохотных губы осыпали поцелуями ее губы.

- Просто наслаждайся, – посоветовал ей Бобби.

Тьма окружила ее. Завернула в свое нежное одеяло, позволяя погрузиться в себя, и там внутри овладела ей, заполнила ее без остатка.

- Если бы я только мог привести сюда настоящую Марджи, - мечтательно сказал Бобби, и тьма тут же отреагировала на его слова, позволяя в это мгновение видеть то, что он хочет…

- Как? – тихо спросила Кортни, когда все закончилось.

- Что как? – Бобби смотрел на картины. Ласкал их взглядом.

- Как ты это делаешь?

- Пит говорит, что это у меня в крови.

- Ты сделал мне очень хорошо, Бобби.

- Я могу сделать еще лучше.

- Дай передохнуть.

- Не здесь. В моем доме. Завтра. – Он отвернулся и закрыл глаза. – Обними меня… Не так… Как мать обнимает ребенка… Да… Теперь хорошо…

***

Прием был холодным и каким-то наигранно-официальным.

- Я просто хочу проститься с Марджи, – сказал Бобби отцу.

- Ну, так иди. – Дэнни достал сигарету и закурил. – Или тебе что, особый эскорт нужен?!

Бобби помялся. Посмотрел на Кортни.

- Она останется, – Ивона смерила шлюху презрительным взглядом. – Сходи выпей, Дэнни, - и когда они остались вдвоем, – и где тебя подцепил этот недоносок?

- У Пита, мэм.

- Вот как? И что ты делаешь у Пита?

- Все, мэм.

- Надеюсь, Бобби трахнул тебя как следует?

- Нет, мэм.

- Слизняк!

- Но потом… – Кортни понизила голос, рассказывая подробности их первой близости.

- А в этом он похож на отца, – Ивона улыбнулась. – Такой же эгоист. – Она жестом велела Кортни повернуться. – А ты хороша.

- Спасибо, мэм.

- И послушна.

- Спасиб…

- Заткнись! Что ты скажешь на то, чтобы родить этому недоноску сына?

- Бобби?

- Ну, конечно.

- Я согласна.

- Дэнни! – позвала Ивона. – Эта шлюха родит нам внука, – и уже Кортни, – мы назовем его Джейкоб.

- Почему Джейкоб, мэм?

- Потому что так звали моего отца. А он был достойным человеком. И у ребенка должно быть достойное имя. Не такое, как у тебя. И не такое, как у моего сына. Ты поняла?

- Да, мэм.

- Ну, вот и отлично. Пойдем, съездим в город. Я покажу тебя врачу и куплю пару платьев.

***

Джейкоб родился в начале весны. Ночью. Кортни долго не могла разродиться, и Ивона, перебрав скотча, то и дело заглядывала в палату с криками и негодованием.

- Да вырежьте вы его из этой суки! – кричала она врачам. – За что я плачу вам деньги, бездари?!

Она успокоилась, лишь услышав плач Джейкоба. Позвонила Брендсу и попросила отвезти ее домой. Спустя год она застала Кортни с любовником. Спустя месяц она застала с тем же любовником своего сына. И все это повторялось. Снова и снова. Снова и снова… Дэнни работал. Брендс наблюдал. А Ивона превращалась в комок нервов, который время от времени срабатывал, как бомба замедленного действия, если, конечно, перед этим она не успевала напиться и уснуть в беспамятстве. Когда Джейкобу исполнилось пять, терпение ее лопнуло.

- Ты должен что-то сделать, Дэнни, – сказала она супругу. – Наш сын и эта шлюха - они позорят нас, втаптывают в грязь! Месяц назад я видела, как Кортни выходит из домика Сопли. А вчера, в день рождения нашего внука, я застала этого черномазого в комнате для гостей. Застала с Бобби. Представляешь, Дэнни? С Бобби! – она швырнула в стену недопитый стакан. – Клянусь, иногда мне кажется, что их поимел весь город, и когда я иду по улице, то люди шепчутся за моей спиной и показывают на меня пальцем. Они имели моего сына. Они пользовали мать моего внука, – Ивона отвернулась от мужа. Подошла к окну. – Позаботься об этом, Дэнни. Позаботься, иначе, клянусь, я сделаю это вместо тебя.

Свой шестой день рождения Джейкоб встретил сиротой. Кортни и Бобби Маккейн погибли в лифте, сорвавшемся с высоты пятидесяти семи этажей. Коронеры говорили, что после удара о железобетонные плиты они стали почти одним целым – окровавленный кусок мяса, сплетенный между собой костями и сухожилиями. Дэнни, как и полагается отцу, судился сначала с инженерами, разработавшими столь ненадежную конструкцию, затем с компанией, обслуживающей лифты, и даже с производителями электромоторов и стальных тросов. Но в итоге, сославшись на некомпетентность правосудия, оставил это дело. Джейкобу на тот момент исполнилось десять лет, и больше всего на свете он любил деда и дядю Билли. Один учил его работать, другой мечтать. Ивона… Ивона учила внука быть мужчиной. Таким, каким был ее отец. Таким, каким был его дед. Иногда, встречаясь с Себилой, она говорила, что хочет познакомить ее и Джейкоба.

- Ты дашь ему то, чего не даст ни один из нас.

- Я дам ему то, о чем каждый из вас не мог даже мечтать. Но позже. Намного позже.

Но Ивона не хотела ждать. Она требовала, кричала. А потом пила, пила, пила…

- Что ты делаешь, Ив? – спросил ее однажды Дэнни, выбрав тот редкий момент, когда скотч и отчаяние не затмевали сознание супруги.

- Я просто боюсь, – призналась она. – Боюсь, что Джейкоб станет таким, как Бобби. Боюсь, что не увижу, как он вырастет.

- Ты не умрешь, Ив. По крайней мере, не так скоро.

- Все мы когда-нибудь умираем, – она улыбнулась. Налила себе выпить. – Знаешь, Дэнни, у Себилы есть какие-то планы на Джейкоба. Особенные планы.

- Он не принадлежит ей, Ив.

- Нет. Каждый человек кому-то принадлежит. Мы, например, принадлежим этому дому. А этот дом принадлежит Себиле. Я понимаю, ты мужчина и тебе сложно признать это, но… Но я не боюсь этого, Дэнни. Мы всего лишь рабы. Рабы на службе этой женщины. И единственное чего я хочу, так это увидеть за свою жизнь как можно больше. – Она выпила. Налила еще. – Ты сильнее меня, Дэнни, поэтому поговори с ней, попроси не томить меня ожиданием.

Он промолчал. Промолчал, хотя мыслей было слишком много. Ивона не была его другом. Никогда не была. Так же, как он никогда не был рабом.

- Мы должны избавиться от Себилы, – сказал он в эту ночь Брендсу.

- Власть сводит тебя с ума, Дэнни.

- Не будь стариком.

- Я и есть старик.

- Черт! Не смей отворачиваться от меня, Билли! – Маккейн взял себя в руки. – Не сейчас. Прошу тебя.

- И ты тоже ее боишься.

- Боюсь.

- Мы все не более чем буквы в этой истории, Дэнни.

- Она забрала у меня Бобби, Билли. Но клянусь, я не позволю ей забрать у меня Джейкоба.

- Прости, Дэнни, но ты сам забрал у себя Бобби.

- Ты знаешь, у меня не было выбора. Я сделал это ради внука.

- Почему ты думаешь, что выбор есть у тебя сейчас?

- Его и сейчас нет, Билли. Я принял решение, и, надеюсь, ты поможешь мне.

- Да-а-а… Мне шестьдесят три года, Дэнни.

- Смерть невозможно упустить, Билли. Но вот жизнь… Жизнь упустить можно.

И Брендс снова бежал. Бежал после стольких лет затишья и оседлой жизни.

***

Рем.

"Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью. Похоть же, зачавши, рождает грех, а содеянный грех рождает смерть". - Послание Якова, гл. 1.

- Мистер Брендс! – Рем бежал за стариком. – Билли Брендс!

- Я могу вам помочь, молодой человек?

- Мне сказали, вы искали меня, – Рем остановился переводя дух.

- Я искал не вас, а того, кто может дать совет и, может быть, помочь.

- И насколько глубока ваша печаль?

- Боюсь, вы слишком молоды для своего сана, – Брендс улыбнулся.

- Я просто быстро учусь, мистер Брендс.

- И что же вы изучаете?

- Все.

- Все?! Не слишком-то по-христиански, юный святой отец.

- Апостол говорит: "Да исследует человек самого себя и затем лишь вкусит от того хлеба".

- Иногда даже апостолы говорят истину.

- И люди.

- Но реже.

Они выбрали тихий бар. Заказали выпить.

- Верите ли вы в Ад, юный святой отец?

- Если есть Рай, значит, есть и Ад.

- Я не спрашиваю о догмах. Я спрашиваю лично вас.

- Я должен верить, мистер Брендс.

- Но не верите…

- Вильгельм сказал: «Я видел одну женщину, которая была убеждена, что черт познает ее изнутри, и сказал, что подобное чувство невероятно». Понимаете, мистер Брендс? Верить можно лишь тому, что видел, в чем убедился на своем опыте.

- Раньше за это жгли на костре, молодой человек.

- И пытали раскаленным железом. – Рем выловил из своего стакана оливку. – Я изучал экзорцизм, изучал изгнание бесов, перечитал откровения всех святых и апостолов… И знаете, что я понял? Тайны лгут. Они нужны лишь для того, чтобы оправдать бессилие и беспомощность.

- Так вы ищете тайны, молодой человек?

- Я разгадал их все.

- Тайны прошлого.

- Без прошлого нет будущего, мистер Брендс.

- Но живем-то мы в настоящем. И тайны… Они вокруг нас. Внутри нас. Тени. Мысли. Нужно лишь уметь искать.

Они переглянулись и заказали еще выпить.

***

Комната. Дальняя комната в доме Пита Самерсхеда…

И разверзлась Геенна огненная. И увидел Рем, как демоны в облике младенцев насилуют плачущих матерей. И услышал он крики праведников, горящих на кострах. И застлал пепел от их тел небо. И пролилась кровь Христова. И впились грешники зубами в его плоть. И не могли насытиться. И побежал Рем. Побежал прочь от этого безумия. И видел он Соломона, совершающего жертвоприношения перед богами своей любимой жены. И видел он утопленных в реке ведьм, сохранивших в себе веру в Господа и потому прощенных. И слышал он великие предсказания. И слышал голоса инквизиторов цитирующих «Multorum querela». И видел, как умирают целые стада. И бежал по их разлагающейся плоти. И чувствовал, как смрад проникает в его тело. И зарождаются болезни. И вымирают целые города. И Ад приходит на землю. Настоящий Ад. И сорваны печати. И стучат копыта всадников, спешащих за его душой. И закричал Рем. Упал на колени и начал молиться. И расступились чары. И увидел он райские гущи. Бескрайние сады и женщин, зовущих его. И солнце согрело его дрожащую плоть. И душа расцвела в чудесных объятьях. И отдался он этим ласкам. И растаял в сладостных поцелуях. И не пожелал возвращаться. Никогда не возвращаться…

- Очнись, святоша.

Женщина. Слуга дьявола в доме Пита Самерсхеда. Она стояла над ним, а он – служитель бога, валялся у нее в ногах.

- Что это было? – прошептал Рем, пытаясь подняться.

- Ты кончил. Всего лишь кончил.

Рем смотрел на картины. Его лицо. Он был уверен, что оно где-то там. Скрыто грудой мазков и красок. И он проклят. Проклят, отныне и присно, и во веки веков… Черт бы его побрал!

Он собрал свои вещи и покинул комнату.

- Выпей, – Брендс протянул ему стакан. Скотч протрезвил рассудок. Помог собраться.

- У меня нет слов, – прошептал Рем. Никогда прежде он не чувствовал в себе столько веры. Никогда прежде он не был так счастлив. – Я хочу испытать это снова, мистер Брендс. Вы говорили, что есть дом.

- Боюсь, тебе еще рано приходить туда.

- Я подготовлюсь.

- Не торопись.

- Ради этого я готов ждать всю свою жизнь, мистер Брендс. Всю свою жизнь…

***

Себила. Она вошла в жизнь Джейкоба, когда ему исполнилось двадцать пять. Молодая, сочная, страстная и безумно красивая. Они отдавались друг другу везде, где была возможность: в лифте, на лестнице, в офисе… Минутные вспышки страсти и новое томительное ожидание. Месяц, второй, третий… Это не было любовью. Нет. Всего лишь страсть. Страсть, которая намного сильнее любви.

- У нас будет ребенок, Джейкоб, – она сказала это до того, как он сорвал с нее одежду. До того, как овладел ее телом. Холодный душ, и страсть шипит, шипит, шипит…

- Кто ты? – он отступил назад. Трезвые мысли. Здравый рассудок.

- Кто я? - Нет. Она не боялась его. – Думаю, ты не захочешь этого знать. – Детство. Странные истории. Очень странные… Дом. Картины… Джейкоб вырос вдали от всего этого. – Я выбрала тебя еще до твоего рождения, мой мальчик. – Себила. Почему его бабка в бреду всегда шептала это имя? Почему он не думал об этом прежде? – Ты всего лишь игрушка, Джейкоб. Инструмент, – ее улыбка была чудовищной в своей идеальности.

- Чего ты хочешь?

- Того же, что и все.

- Ты не все.

- Я просто люблю детей, Джейкоб. Своих детей.

- Кто ты, черт возьми?! – он схватил ее за плечи. Встряхнул. Еще раз и еще… Мир вздрогнул. Изменился. Стал другим. Чужим. Враждебным.

- Мой маленький Самаэль, – ворковала женщина. – Мой первый муж. Отец моих детей…

Джейкоб чувствовал, как время поворачивает вспять, как проносит его сквозь столетия дикий, безудержный ветер. Он срывает с его костей плоть, дарует новую и снова срывает. Сотни перерождений. Тысячи лиц перед глазами. И боль. Океаны боли. Древняя линия крови, которая ведет его к истокам. Древние города. Древние люди. Древний род. Самаэль! Джейкоб пошатнулся, привыкая к новому телу. Десятки наложниц окружили его. Смуглые, черные, белые, как далекие звезды. Но лишь одна была мила его сердцу. Она танцевала перед ним, извиваясь, словно змея. Дикая, необузданная. Ее невозможно завоевать. Невозможно подчинить. Она как сердце влюбленного, которое покоряется лишь однажды. И Джейкоб чувствует, как дрожит Самаэль. Как предвкушает тот миг, когда его губы коснутся этого тела, когда он сможет овладеть им. Богиня! Они лежат в постели, и мир вокруг сходит с ума. И оживают тени. И извиваясь, ползут к влюбленным. И отдаются им наложницы. И отдают им своих детей, дабы могли они утолить свою жаждущую страсть их кровью. И Ад открывает свои врата…

***

Джейкоб очнулся на полу. Мокрый. Бледный. Дэнни Маккейн. Он возвышался над ним, наблюдая за его пробуждением.

- Я видел Ад, – прошептал Джейкоб.

- Ты видел то, что ты видел. – Старик бросил на пол окурок, затушил ногой. – Поднимайся. Не гоже моему внуку валяться в ногах. Даже в моих.

Он отвел его в дальнюю часть офиса, туда, где шум вечеринки был почти не слышен, а тени господствовали в объятиях мрака, потешаясь над трусливо отступившим светом. Дверь. Темная, лишенная красок. Такая же, как десятки других дверей. Офис. Ночь за окном. Стол. Пара стульев. Женщина и мужчина. Стоны, тяжелое дыхание.

- Будь осторожен, Лаялс, – говорит женщина, Себила. – Теперь внутри меня есть еще одна жизнь. Еще одна. Еще…

- Черт! – Джейкоб закрыл дверь. Замок щелкнул неестественно громко. – Черт!

- Не бойся, – старик достал сигарету. Прикурил. Его морщинистое лицо на мгновение восстало из мрака и снова погрузилось в темноту. – Думаю, она и так знает, что мы здесь. Думаю, она хотела, чтобы мы были здесь. Чтобы видели…

- Чертова сука.

- Хуже, Джейкоб. Намного хуже. – И уже после. В кабинете Старика. После долгой истории семьи Маккейнов. После долгой истории дома семьи Леон. – Мы должны остановить это, Джейкоб. – Молчание. – Мы должны остановить ее, внук.

- Она сказала, что ждет от меня ребенка.

- Она заберет у тебя твою жизнь, Джейкоб. Твою власть, твое будущее.

- Не знаю смогу ли я…

- Ты должен, Джейкоб.

- Дядя Билли знает об этом?

- Дядя Билли нашел человека, который поможет тебе.

- А Лаялс? Как быть с ним?

- Он такая же пешка, как и мы.

- Я хочу, чтобы он умер.

- Ты должен простить его.

- Нет.

- Он нужен нам, Джейкоб.

- Он против нас.

- Думаю, я смогу это исправить.

- А если нет?

- Тогда ты его убьешь.

- Я убью его в любом случае.

- Именно этого она от тебя и ждет. Твой крах. Твою потерю контроля над собой. Разве ты не видишь? Она играет с тобой. Она играет со всеми нами.

- Тогда я убью ее.

- Но только не своими руками, Джейкоб.

- Мне придется ждать?

- Да.

- Хорошо. Я буду ждать.

***

Роды. Рем подготовился к ним со всей тщательностью опытного экзорциста. Он осмотрел дом, в который должны были привезти Себилу. Заглянул в каждый уголок, исследовал каждую щелочку. Даже бригаду рабочих, которая должна была построить этот дом, он набирал сам, беседуя с каждым из них и неустанно наблюдая за процессом строительства. Из мебели он ограничился лишь небольшой кроватью и парой стульев. Все пороги в доме были залиты бетоном, превратившись в монолиты. Ничего подозрительного. Ничего, о чем Рем бы не знал. Исповедь. За день до положенного срока, Рем покаялся во всех своих грехах, а перед тем как лечь спать, принял большую дозу снотворного, дабы не оскверниться во сне. Утро. Рем, Лаялс, Билли Брендс, Дэнни и Джейкоб Маккейн. Дом художника. Натертый до блеска пол скрипит под ногами. Комната Себилы Леон. Женщина. Никогда прежде она не была так слаба.

- Что вам нужно? – она лежала в кровати, укрывшись одеялом. – Я спрашиваю, что вам нужно?! – она закричала, когда Лаялс, сбросил одеяло на пол. Большой, надувшийся живот пульсировал, словно внутри кипели тысячи адских котлов в ожидании грешников. Лаялс отпрянул назад. Испуганно уставился на Рема. Молчание.

- Берем ее! – скомандовал Дэнни. Он первым подошел к кровати. Взялся за край простыни, на которой лежала Себила. Вторым был Брендс. За ним – все остальные. Себила извивалась, кричала. Ее проклятия тонули в бесконечных коридорах и необъемных залах дома.

- Какого черта?! - Дряхлая. Немощная. Ивона попыталась преградить им путь. – Что вы делаете?! – кричала она, пытаясь догнать их. – Что вы делаете?! – Старые ноги подогнулись, и она упала. Слезы. Желтые ногти ломаются, в бессилии царапая пол. Колени кровоточат, оставляя позади себя алый шлейф.

- Господи! – прошептал Лаялс, увидев, как Ивона на четвереньках выползает из дома. Ее глаза горели безумием. Ее крики напоминали собачий лай.

- Жми на газ! – Брендс сжал его плечо. – Жми же, черт бы тебя побрал!

***

Рем окропил Себилу святой водой. Положил вокруг ее шеи епитрахиль.

- Идиоты! – шипела Себила. – Какие же вы идиоты! – боль и ненависть искажали ее покрытое потом лицо. Горели свечи. Пахло воском и ладаном.

- Я экзорцирую тебя, Себила, – начал Рем. – Больную, но возрожденную чрез святой источник крещения именем Бога, искупившего тебя своей драгоценной кровью, чтобы ты стала экзорцированным человеком.

Лаялс закрыл глаза. Безумие. Все это одно большое безумие. Безумие! Безумие! Безумие!

- Да удалится от тебя всякое зло дьявольского обмана и всякий нечистый дух, заклинаемый тем, который придет судить живых и мертвых. Аминь.

- Аминь.

- Аминь.

- Аминь.

Ветер задул свечи. Все до единой. Тени. Они поползли к постели роженицы. Обняли ее.

- Бог милосердия, допускающий по милости щедрот своих претерпеть порчу тем, кого ты любишь, кого ты в любви принимаешь, для исправления наказуешь; тебя призываем мы…

Комната менялась. Становилась другой. Она уносила собравшихся в ней людей в другой мир. В другую реальность. Туда, где солнце было алым от крови, и высушенный жарой красный песок уходил за горизонт своими бесчисленными барханами.

- Смилуйся, Господи, над нашими воздыханиями; смилуйся, над слезами этого больного, полного веры в твое милосердие. Допусти его к таинству примирения с тобой чрез Христа, нашего Господа. Аминь.

- Аминь.

- Аминь.

- Аминь.

Они шли вперед. Шли по этой бесконечной пустыне смерти и безмолвия, и черный ворон кружил над ними.

- Проклятый Дьявол, признай свой приговор, воздай честь Богу правому и живому, воздай честь Господу Иисусу Христу и отойди от этой рабы Божьей со своими кознями, от слуги Бога, искупленного Господом нашим Иисусом Христом, его драгоценной кровью…

Молитвы. Никто не помнил уже о Себиле. Были только они и их собственные судьбы. Их жизни. Их грехи. Они ждали их на кроваво-красной горе старыми, высушенными на солнце крестами. И голос. Голос Рема, читающий страсти Господни, звучал, как приговор. И ворон летал в небе. И гвозди стучали, готовые пронзить их плоть, расщепив дерево…

***

Никто не знал, сколько прошло времени. Может быть час. Может быть пара дней. Они очнулись в темной комнате, пропахшей потом и испражнениями. Себилы не было. Лишь только ребенок. Мальчик. Он лежал на кровати, разглядывая столпившихся над ним мужчин. Джейкоб взял его на руки.

- Что ты делаешь? – попытался остановить его Дэнни.

- Это мой сын, дед.

- Рем?

- Я не знаю, мистер Маккейн. По-моему, это всего лишь ребенок.

Они вышли на улицу. День был жарким. Яркое солнце слепило глаза.

- Вот тебе еще одна история, Билли, – сказал Маккейн старому другу.

- Надеюсь, последняя, – Брендс прищурился, вглядываясь в синее небо. – Надеюсь, последняя…


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава первая


Оставьте комментарий!

Регистрация на сайте не обязательна (просьба использовать нормальные имена)

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация Site4WriteAuth.

(обязательно)

Site4Write: сайты для писателей