Суккубус 6.2

/ Просмотров: 70979

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава вторая

- Плоть. Свежая, влюбленная плоть, – Ламия смотрела, как Тэмми пробирается к Кевину. Пол под ее ногами был застлан птичьим пометом и человеческими испражнениями. Грязные лохмотья и груды мусора источали невыносимую вонь. Крысы разбегались в стороны. Мыши затихали в углах.

- Кевин!

Он даже не слышал ее. Сидел, укрывшись старым одеялом, и рассказывал своему новому другу историю своей жизни: любовь, секс, удачи и поражения… Тощая крыса, забравшись на его поджатые к груди колени, слушала, вглядываясь своими маленькими красными глазами в его глаза. Он пах жизнью. Пах мясом. Его полные губы обещали быть мягкими и сочными. Его кровь – теплой и густой, способной утолить жажду, голод…

- Кевин! – Тэмми споткнулась и едва не упала. Пол под ее ногой провалился. Старые доски оцарапали икру. – Кевин!

Тощая крыса обернулась, посмотрела на нее, спрыгнула с коленей своего ужина и скрылась под грудой тряпья у противоположной стены.

- Нет! – Кевин бросился следом за крысой. – Не уходи! Пожалуйста, не уходи! – он искал крысу, разбрасывая в стороны старую одежду и обувь. – Нет! – заскулил он, понимая, что крыса убежала. – Нет, – он повалился на бок, свернулся калачиком и тихо заплакал.

- Посмотри, во что ты превратила его, Джесс! – сказала Тэмми суккубу. Она опустилась на колени рядом с Кевином и по-матерински обняла его. – Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Он прижался к ней.

- Крыса ушла, – пожаловался он. – Все уходят… Всегда уходят…

- Ты обещала, что отпустишь его, Джесс!

- Я отпускаю. Он может идти. Забирай его.

- Забирать?! Да он спятил, черт бы тебя побрал! Ты свела его с ума, Джесс! Ты свела его с ума!

- Я просто хотела понять…

- Ненавижу тебя!

- Я думала, ты любишь меня.

- Ты – чудовище, Джесс! Монстр! Посмотри, что ты наделала! Посмотри, во что превратила его!

- Не понимаю, почему это для тебя так важно?

- Потому что он человек, Джесс. – Тэмми сильнее прижала Кевина к своей груди. – Когда ты умерла, я проклинала Бога за то, что он забрал тебя, но сейчас… Клянусь, я хочу, чтобы ты снова оказалась в могиле, Джесс.

- Почему?

- Потому что это неправильно, Джесс! То, что ты делаешь. Неправильно!

- Я могу исправить это.

- Ну, так исправь! Исправь, черт тебя возьми! Иначе, клянусь, я до конца своих дней буду ненавидеть тебя. До конца своих дней…

***

Пробка. Такси. Дождь барабанит по крыше. Кристин. Озноб. Он пробирается под кожу. Глубже. Куда-то в самую суть. Дом, семья, жизнь – все кажется каким-то обсмеянным, опороченным, но в тоже время нужным, незыблемым. И хочется верить, что память врет. Что это сон. Всего лишь сон… Картины, тени, ночь… Настанет утро и принесет возможность все забыть, заполнить пустоту и тучи разогнать, лицо подставив лучам солнца… Но что-то новое внутри терзает душу. То родилось недавно… А может, было там всегда, дремало лишь? И, притаившись, выжидало тот момент, когда настанет время? Страсть? Похоть? Что это? Любовь? Все то, что было так недавно – нужно ли оно теперь? Рой. Милый Рой. Плохой любовник и бездарный муж. Забыться. С ним. Найти в его руках заботу и покой вернуть.

***

- Впустишь или будем стоять на пороге? – спросила Кристин.

Рой пожал плечами. Отошел в сторону. Кристин вошла. Дверь за спиной закрылась.

- Сердишься на меня?

- Нет. Уже нет.

Она обернулась. Почему он не кричит на нее? Почему не обвиняет ее?

- Рой…

- Я знаю.

Она сжалась. Уменьшилась в размерах.

- Что ты знаешь, Рой?

- Все.

- Все? – она хотела услышать это. Хотела, чтобы он открыл карты первым.

- По крайней мере, то, что ты рассказала полиции, – сказал он.

Кристин забыла, что нужно дышать. Забыла, зачем пришла сюда.

- Это нечестно, – она выдохнула. Закрыла глаза. – Кто рассказал тебе?

- Всего лишь новости.

Молчание.

- Ты хочешь, чтобы я ушла?

- Хочу показать тебе кое-что. – Рой подошел к заваленному бумагами столу. – Посмотри.

- Что там?

- Работа твоего отца и старика Олдмайера.

- Мой отец врач.

- Я имею в виду твоего родного отца.

- Я его не помню.

- Но идешь по его стопам.

***

Тайны. Загадки. С раннего детства Микки Олдмайер верил, что мир вовсе не тот, за кого себя выдает. Он притворяется, врет, играет. И люди. В них нет правды. Лишь только маски. Изощренные. Хитрые. Которые с годами становятся более натуральными, более естественными. Мать, отец, братья… Микки был последним ребенком в семье. Его рождение поставило крест на Саре Олдмайер как на женщине. И брак, этот счастливый брак дал трещину. Разошелся по швам. Разъехался. Оставив лишь горечь неискренности, да пепел воспоминаний в семейном фотоальбоме. Иногда, в каком-то странном, непостижимом для Микки исступлении, Сара набрасывалась на него, обвиняя в том, что его отец пьян или спит с другой женщиной. Она била его, порола ремнем, запирала на весь день в подвале… А ночью… Ночью приходил отец. Он сажал Микки к себе на колени и говорил, что любит его… Странная это была жизнь. Неестественная. Ссоры по будням, идиллия в рождество, любовь на глазах у соседей и ненависть, когда мать с отцом оставались наедине. Маски. На всех лицах. На всех людях. Они лежат на тумбочках у кровати, когда мы спим, и плотно надеты на лица, когда выходим из дома. И Микки больше всего на свете хотел научиться срывать эти маски. Разоблачать, показывать людей такими, какие они есть. И не важно, что про него скажут. Он – меч правды, жало истины в теле лживого мира. И это его выбор. И это его путь.

Он устроился на работу в «Хот-Ньюс», когда ему было двадцать пять. Молодой, энергичный. Тайны, сплетни, загадки… Он копал глубоко, до самых костей. Он знал родной город, как патологоанатом знает анатомию человека. Вот это – легкие, вот это – сердце, это – мозг, а это – аппендикс, который можно вырезать, и ничего не изменится. Ни жены, ни детей – Микки отдал себя работе всецело, без остатка. Срывать маски. Разоблачать ложь… Но чем дольше он делал это, тем больше понимал, что ложь невозможно победить. Она часть этого мира. Главный орган, без которого наступит смерть. Вот – желудок, вот – печень, вот – почки. Все в среднем состоянии. Все можно вылечить. Или заменить. Последняя мысль пришлась Микки по душе. Рыба гниет с головы. За долгие годы работы журналистом он знал это, как никто другой. А головой в этом городе был Старик. Дэнни Маккейн. Вот уж чью маску воистину стоило сорвать с лица. Лживый, мерзкий, продажный. Вся его жизнь была вымощена кровью и человеческими жизнями. И Олдмайер начал копать. Копать глубоко, к истокам, к центру этого зла. И годы потеряли смысл. И время стало чем-то абстрактным.

***

Особняк мадам Леон. Джастин Ллойд приехал сюда, надеясь найти истоки. Художник. Родной город выдавил его, как тело выдавливает из себя занозу, инородное тело. С гноем, болью. Ему не было места в той жизни, в том мире, где сестры рожают детей, где на праздник жарят индейку, где радуются ненужным подаркам и смысл жизни настолько прост, что, кажется, незачем жить. Ллойд был другим. Всегда был другим. С самого детства. Он жил в мечтах, рисовал мечты и надеялся, что когда-нибудь они станут явью. Мечты о чем-то другом – более нежном, более страстном, более влюбленном, чем то, что у него было. Словно что-то глубоко внутри зовет его куда-то. И невозможно не слышать этот зов. Он, как бой барабанов ночью. Горят костры, черные тени пляшут на полянах. Женщины отдаются мужчинам. Мужчины убивают за женщин. Дикие. Страстные. И блеск в глазах. Черных, как ночь, глазах на черных, как деготь, лицах. И что-то животное, рожденное инстинктами. Оно бьет сквозь кожу каплями пота. И женщина. Высокая, властная. С распущенными черными волосами, доходящими до эбонитовых ягодиц. С ореолом павлиньих перьев, искрящихся в свете костров. С высокой грудью и молоком, не выпитым младенцами, которое струится из больших сосков, стекая вниз, по животу, туда, где находится то, ради чего люди готовы убивать друг друга. Богиня! Хозяйка этого безумного царства ночи. И пляшут тени. Жар костров и запах тел. Определен избранник. Вертел, плоть, огонь. И запах мяса. Сочный. Кости добела обглоданы. Желудки сыты. Он стал пищей – тот, кто смел вкусить ее любовь, познать жар тела… Накормил завистников. Тех, что молча наблюдали за соитием богини той и смертного, избравшего минуту страсти сытому желудку. Но завтра… Завтра будет избран новый. Таков закон. Закон природы, страсти, бытия… Их были десятки – подобных картин. Ллойд рисовал их, закрывшись на чердаке, пряча от посторонних взглядов. Его фантазии. Его мечты. Он ненавидел и любил их. Они были всем. Они забирали у него все. Друзей, женщин, деньги. Его дети. Его безумие. Его страсть. И от этого невозможно было сбежать. И понять это было невозможно. Оно просто было. Было внутри него. Как сердце, без которого невозможна жизнь, но о котором ты не думаешь, пока оно не напомнит о себе болью. И с годами этой боли становилось больше. Эти видения, эти картины - они словно больше не хотели быть затворниками. Они рвались на свет божий, умоляя Ллойда рассказать о них миру. И это была боль. Нестерпимая. Всепроникающая. Боль, от которой не спасали ни вино, ни препараты, ни огонь, в который Ллойд бросал свои творения. Все возвращалось. И сочность, краски, их становилось больше. Рисунки четче. И реальней то, что рисовал Ллойд на картинах… И вот он был здесь, возле дома, где жили пращуры, и ждал ответов.

***

Высокий негр открыл ворота. Дом. Ллойд видел его. Монолитный. Величественный. Вобравший в себя все самое лучше от греко-римской архитектуры.

- Следуйте за мной, сеньор, – сказал ему негр.

Они свернули с дороги, ведущей к дому. Теплый ветер ласкал своими прикосновениями нежные бутоны магнолий и базиликов. Сочная жимолость стелилась под ногами мягким ковром. В зарослях шиповника щебетали птицы. Высокие дубы рождали длинные тени…

- Прошу прощения, – засуетился Ллойд. – Может быть, вы меня с кем-то спутали, но мне назначена встреча…

Негр остановился. Посмотрел на него сверху вниз.

- Вас зовут Джастин Ллойд, сеньор?

- Да. Джастин Энтони Ллойд.

- Значит, ошибки нет. Сеньор Билли ждет вас в фамильном склепе.

- Ждет где? – опешил Ллойд, не поспевая за размашистым шагом негра.

Они вышли на поляну, в центре которой стояло высокое мрачное здание с обложенными черным блестящим мрамором стенами. Был яркий солнечный день, но это здание, казалось, поглощает весь свет, которое небо отрядило для его освещения. Солнечные лучи достигали мрамора и тонули в их необъятной тьме, притаившейся за внешним блеском.

- Нам сюда, сеньор, – сказал негр, подводя Ллойда к короткой лестнице с лицевой стороны, за которой простирался окруженный колоннами портик. Тяжелые двери в его глубине были открыты, и изнутри веяло холодом. Не могильной сыростью, вобравшей в себя запахи тлена, а вселенским, первозданным холодом, который можно почувствовать, если долго вглядываться в ночное небо. Безграничная, безбрежная даль космоса, в конце которой пустота и мрак.

- Сеньор Билли? – тихо позвал негр старика, склонившегося над одним из гробов.

- Я знаю. Можешь идти, Сопля.

Ллойд улыбнулся.

- Вы называете этого здоровяка Соплей, мистер Брендс?

- У него нет другого имени, Джастин, – старик обернулся. В полумраке его лицо выглядело моложе своих лет. Так же, как голос. Спокойный, мягкий. – Моя жена… - сказал старик, отходя от гроба, - она хотела, чтобы мы дали ему имя, но смерть, к сожалению, забрала ее слишком рано.

- Я сожалею, мистер Брендс.

- Оставь это. Ты все равно не знал ее, чтобы сожалеть, – старик взял его под руку, словно не он, а Джастин был древним и дряхлым. – Прости мой цинизм, но порой мне кажется, что все в этом месте проклято, даже люди, которые приходят сюда.

- Но вы ведь тоже живете здесь, мистер Брендс.

- О! Мой крест уже ждет меня, мой мальчик.

- Простите, но я не особенно верю во все это.

- Думаешь, до этого есть кому-то дело? Когда Ад придет за тобой, он не будет спрашивать, во что ты верил, он будет смотреть, как ты жил и что сделал.

- Я всего лишь хотел кое-что узнать, – Ллойд начинал дрожать. Холод пробрался к нему под одежду, обнял его тело. – Моя прабабка. Долорес. Она рассказывала мне о вас, мистер Брендс. Говорила, что вы приезжали к ее матери, искали ее. Могу я узнать почему?

- Книга, мой мальчик. Я всего лишь писал книгу.

- И поэтому вы до сих пор живете в доме моих предков?

- Это тебе тоже Долорес рассказала?

- Кое-что она. Кое-что узнал сам.

- По телефону ты сказал, что занимаешься живописью?

- Немного.

- Твоя прабабка тоже рисовала. Ты знал об этом?

- Да. Незадолго до смерти, после того, как умер ее муж, Долорес написала пару странных картин. Но откуда вам известно об этом, мистер Брендс?

- Она рисовала не только в старости, мой мальчик. Когда я приезжал, ее мать жаловалась, что живопись убивает ее.

- Убивает? – Ллойд вздрогнул, но уже не от холода.

- Да. Она говорила о странных поступках, которые совершала Долорес. Очень странных. Понимаешь? Особенно по меркам того времени.

- Я этого не знал.

- Вот так вот. А потом, судя по всему, она вышла замуж и забросила живопись до смерти своего мужа.

- Она была очень несчастной, мистер Брендс.

- Все мы несчастны, пока наши творения живут лишь в нашей голове.

- Вы говорили, что вы писатель?

- Я говорил, что я когда-то писал.

- Разве это ни одно и то же?

- Нет.

- Считаете, что у вас не было таланта?

- Считаю, что моего таланта хватило лишь на один шедевр.

- И вы успокоились?

- Скажем так, мое тщеславие успокоилось.

- И вы смогли избавиться от этого?

- От чего, мой мальчик?

- От мыслей, видений, от картин, которые приходят в голову, жизней…

- Да.

- А я не могу. Во мне словно что-то горит. Словно что-то рвется и рвется наружу…

- Может быть, гормоны?

- Не разочаровывайте меня, мистер Брендс. Я знаю, что вы так не думаете.

Они вышли на улицу. Солнце ласкало замерзшие тела. Ветер качал алые маки и эшшольции.

- Видишь эту поляну? – спросил старик.

- Похоже на скорбь или бессильную ярость.

- В чем-то ты прав, – голубые глаза старика на мгновение ожили, вспыхнули странным призрачным блеском. – Хочешь услышать историю?

- Что за история, мистер Брендс?

- История этого места, мой мальчик. Но после ты должен пообещать, что уйдешь и никогда не вернешься сюда.

- Что во мне такого особенного, мистер Брендс?

- Я не знаю.

- Что было особенного в моей прабабке?

- Слушай историю, сынок. Слушай, пока я не передумал.

***

Ночь смазала краски, высосала сочность, оставив лишь оттенки серого. Ллойд перелез через забор, прокрался вдаль освещенной аллеи к дому, заглянул в окно. Истина. Впервые в жизни он чувствовал, что она где-то рядом, где-то близко. Его жизнь, его фантазии – все это было здесь, в этом доме. Ответы, которые он искал. Слова, которые хотел услышать. Старик убедил его, что он не безумец. Убедил, что его жизнь нечто большее, чем просто картины. Но старик не сказал ему всей правды. Не захотел или не знал – теперь это неважно. Кто он? Что он? Зачем он? Теперь это все здесь. В этом доме. За этими окнами. Ллойд припал к одному из них – темнота. К другому – ночь. Он шел вокруг дома, зная, что рано или поздно найдет ответы. Рано или поздно. Рано или поздно… Ллойд остановился. Недалеко от люминесцирующей глади бассейна негр, Сопля, лежал, зарывшись головой между ног белокурой женщины. Выгнув спину, она тихо постанывала.

- Чуть пониже. Да. Вот так хорошо…

Где-то далеко взревел автомобильный клаксон. Негр вскочил на ноги и нырнул в кусты.

- Куда же ты?! – прокричала женщина. Услышала-таки рев клаксона и спешно одернула юбку.

Яркие фары вспороли темное брюхо ночи. Черный «Корвет» остановился возле самого входа. Мужчина и женщина. Они вышли из машины и отдались друг другу, не снимая одежды, не тратя времени на разговоры и предварительные ласки, словно животные, возжелавшие друг друга и дико, с каким-то гортанным рычанием, эгоистично удовлетворявшие свою страсть. Не больше минуты продолжалась эта безумная гонка за оргазмом, затем они ушли в дом. Ллойд опустился на землю, слушая, как журчит в фонтане вода. И не было никакого зова. Не было барабанов и костров внутри. Даже разочарование стало каким-то тупым и далеким.

***

В баре было душно. Ллойд заказал выпить. Накопленные деньги кончались, но это не беспокоило его. Он пил в одиночестве. Даже не пил, а просто хотел побыть наедине с собой. Снующие между столов официантки были молоды и кокетливы. Ллойд выбрал одну из них, достал карандаш и нарисовал ее лицо на бледно-голубой салфетке. Выпил. Попросил повторить заказ.

- Хорошо рисуешь, – сказала официантка, увидев на салфетке свое лицо. Он улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ. – Мы закрываемся через час.

- Я подожду.

Они шли по ночному городу, и Ллойд впервые в жизни чувствовал себя свободным. От прошлого, от мыслей, от бесконечного беспокойства. Пенни – так звали официантку, улыбалась и без умолка рассказывала о своем детстве, работе, планах на будущее.

- Мой первый парень был настоящим козлом, – сказала она. – Я влюбилась в его глаза. Представляешь, променять девственность на какие-то глупые голубые глаза?! – Она засмеялась и начала рассказывать, какой толстой и неуклюжей она была в детстве. – Зато сейчас мужики сходят от меня с ума! Я где-то слышала, что есть такой тип женщин, которые расцветают после двадцати. Так вот, это, наверное, про меня!

Они дошли до ее дома. Поцеловались.

- Не хочешь зайти? – спросила Пенни.

- На кофе? – улыбнулся Ллойд.

- Ну, может быть, и не только.

Небольшая кровать с трудом вмещала двух человек. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как громко стучат их сердца.

- Ты не подумай чего… – сказала Пенни. – Я обычно не привожу сюда мужиков, просто…

- Просто я первый художник, которого ты встретила.

- Ну да! – она засмеялась, затем смолкла, о чем-то задумалась.

- Пенни?

- Не надо. Я знаю, ты уйдешь утром, и я больше никогда тебя не увижу.

- Дело не в тебе.

- Все так говорят, – она улыбнулась. – Даже художники.

- Я бы остался, но этот город… он мне чужой, понимаешь?

- Понимаю. У тебя жена, трое детей и ты хочешь вернуться к ним.

- Нет. Нет у меня никого.

- Тогда останься здесь. Найдешь работу. Я слышала, что в газету требуются фотографы. Ты ведь говорил, что работал в фотоателье, тем более ты хорошо рисуешь. Ну, закрытые слушанья и все такое…

- Пенни!

- Ты не останешься, да?

- Я подумаю.

- А если я сделаю так? – она нырнула под одеяло.

- Не нужно, Пенни.

- А я хочу!

- Пенни!

- Заткнись…

***

Микки Олдмайер встретил Ллойда улыбкой и снисходительным взглядом.

- Значит, говоришь, ты увлекался фотографией?

- Да, сэр.

- И с каким оборудованием ты имел дело?

- Обычно «Cannon AE-1», у него автоматическая экспозиция, конструкция модульного типа – пять главных и двадцать пять вспомогательных узлов, контролируемых компьютером, и к тому же невысокая цена. Была и «Minolta XM» со сменным видоискателем. Но лично мне по душе был «Pentax K-1000» - у него механический шторный затвор, простата и высокая надежность, температурный диапазон от минус двадцати до плюс пятидесяти. Короче, всегда можно носить с собой.

- Впечатляет, – Микки поднял свои седые брови. – Могу я узнать, где ты работал прежде?

- Штат Мэн, сэр. Небольшое фотоателье городка с населением две с половиной тысячи человек.

- Что ж, понимаю. Большой город – большие амбиции. Решил попробовать свои силы?

- Никаких амбиций, сэр.

- Зачем же тогда ты уехал из родного города?

- Искал родственников, сэр.

- Нашел?

- Они умерли, сэр.

- Сожалею.

- Не стоит. Я все равно не знал их, сэр.

- Логично. – Микки закурил. - Ну, может быть, их знал я?

- Боюсь, это долгая история, сэр. Билли Брендс…

- Брендс? – седые брови поднялись еще выше. – Билли Брендс? Ты его знаешь?

- Он живет в доме моих предков, сэр.

- Поместье Леон…

- Да, сэр.

- Что ж, думаю, это правда, долгая история. – Микки вдруг засомневался. – Можешь описать, как выглядит Билли Брендс?

- Я могу нарисовать, сэр.

- Ну, нарисуй, – Микки протянул ему карандаш и листок бумаги. Изучил созданное Ллойдом лицо. – Похоже.

- Я еще видел там женщину.

- Женщину?

И еще одно лицо родилось на белой глади листа.

- И мужчину, – Ллойд рисовал быстро. Очень быстро, подчеркивая лишь важные детали и отбрасывая ненужное. – Вот. Вы их знаете?

- Женщину - нет. А мужчина… – Микки недоверчиво смотрел на художника. – Это Джейкоб. Внук старика Маккейна.

- Кто такой Маккейн, сэр?

- Заноза в моей заднице. – Микки затушил сигарету. – Так, что ты там говорил о той женщине?

- Я говорил, что видел ее, сэр.

- И все?

- Не совсем, сэр, – Ллойд на мгновение засомневался.

- Говори.

- После того, как Брендс выставил меня, сэр, я дождался ночи и пробрался к этому дому. Не подумайте чего плохого, сэр. Это было просто любопытство. Просто…

- Продолжай.

- В общем, там я и увидел эту женщину. Она приехала вместе с мужчиной… Джейкоб, да? – Микки кивнул. – На черном «Корвете». И… Они занимались сексом, сэр.

- На улице?

- Да, сэр.

- Ах! Какой бы это мог быть кадр!

- Что, сэр?

- Я говорю, если бы ты смог это сфотографировать, то цены бы такой фотографии не было!

- Вы хотите, чтобы я сделал это, сэр?

- Возможно. – Микки смотрел на черно-белый набросок женского лица. – Ты мог бы нарисовать его более четко?

- Конечно, сэр.

- Микки.

- Что, простите?

- Называй меня Микки. Все, с кем я работал, называли меня по имени. И никакого: «сэр».

***

Лаялс остановил машину. Ночь. Тени. Запах гардении от женского тела. Белое бунгало.

- Ты уверена, что Джейкоб не знает про это место?

- Забудь про Джейкоба. По крайней мере, сегодня, – Себила вышла из машины. Теплый ветер раскачивал одинокую пальму. Лаялс обнял ее. Сжал в руках ее груди.

- Не здесь, – она выскользнула из его объятий.

- Что ты задумала?

- Хочу показать тебе кое-что, Лаялс. – Она отошла от него, обнажила грудь и поманила за собой.

- Ты сумасшедшая!

Дверь в бунгало была открыта. Они вошли. Мебели не было. Лишь только большой ковер в центре. И девушка. Обнаженная. Она лежала на мягком ворсе, лаская себя.

- Лаялс, – позвала Себила, сбрасывая с себя одежду.

- Что ты задумала?

Она обняла его, впилась поцелуем в его губы, потянула вниз, на ковер, помогла раздеться, прижалась своей грудью к его груди.

- Возьми меня, Лаялс, – прошептала она.

- Я не могу, – он покосился в сторону девушки.

- Она всего лишь шлюха Боа, Лаялс. Всего лишь пес. Верный пес для наших утех. – Она укусила его в шею. Сильно. До крови. – Когда-то, Лаялс, во мне было столько силы, что я могла бы свести тебя с ума одним только взглядом, но сейчас… Сейчас я слаба… Понимаешь? Всего лишь женщина. Женщина, которая хочет приручить тебя. Показать тебе что-то… Чтобы ты был моим. Понимаешь? Только моим. – Она поцеловала его, раздвинула языком его сжатые губы и там нашла его язык. Девушка. Девушка за ее спиной. Себила отыскала рукой ее волосы. Схватила их, притягивая к себе. Лаялс вздрогнул. – Тебе нравится? – спросила его Себила. Он не ответил. – Нравится. Вижу, что нравится. – Себила отстранилась от него. – Посмотри на меня. Посмотри на меня, Лаялс! – Он открыл глаза. Потерянный, сбитый с толку взгляд. – Ты принадлежишь только мне, Лаялс.

- Да.

- Только мне, – она поцеловала его, впилась зубами в его губы, пока теплая кровь не наполнила их рты. – Но если ты когда-нибудь предашь меня, Лаялс, я убью тебя.

Приглашенная девушка начала тихо постанывать. Себила схватила ее за волосы и оттолкнула в сторону.

– Ты только мой, Лаялс. Только мой…

***

Олдмайер курил, искоса поглядывая то на фотографии, то на фотографа.

- А у тебя талант, Джастин. Определенно талант! – он ударил кулаком по столу. – Будь я проклят, если это не пахнет скандалом!

- Очень хорошо, – Ллойд неуверенно мялся с ноги на ногу. – Слушай, Микки, если уж ты в таком хорошем расположении духа, то, может быть, не станешь возражать, если я возьму на завтра отгул?

- Отгул?! – Олдмайер выпучил глаза. – Мы ведь только начали, сынок! Погоди, мы еще покажем этому городу, кто есть кто на самом деле!

- Да я понимаю, просто…

- Девушка, – Микки расплылся в умиленной улыбке. – Что ж ты сразу не сказал?! А то уж я старый болван собирался познакомить тебя со своей племянницей. Очень даже, кстати, ничего. Ну, это так, на случай, если не заладится с этой… Как там ее у тебя зовут?

- Пенни.

- Да! В общем, если не заладится с этой девушкой, то…

- Спасибо, Микки.

Оставшись один, Олдмайер позвонил редактору и попросил задержать набор утреннего выпуска. Достал пишущую машинку «Оливетти». Вставил в ролики чистый лист, сунул в зубы сигарету и включил воображение…

- Нет, – сказал Белами, пробежав глазами текст статьи и просмотрев фотографии.

- Что значит - нет?

- Извини, Микки, но мы порядочный журнал, а не какой-нибудь там «Хастлер».

- Чушь!

- Это твоя статья – чушь! Посмотри, о чем ты пишешь!? Какой-то третьесортный адвокат развлекается с двумя шлюхами…

- Это не третьесортный адвокат, Белами. К тому же, одна из этих шлюх - любовница младшего Маккейна, а это уж точно не последний человек в городе.

- Ты пилишь сук, на котором сидишь, Микки!

- Я всего лишь хочу, чтобы люди знали правду.

- Нет, черт возьми, ты просто хочешь очернить порядочных людей! Не знаю, откуда у тебя это желание, но запомни, никто не безупречен, Микки! Никто! Ни ты, ни я!

- Если хочешь, я могу написать о себе.

- К черту!

- Или о тебе.

- Пошел вон отсюда!

Белами выбросил статью и фотографии в урну и налил себе выпить. Скотч был дорогим и чертовски хорошим. Он обжигал губы и трезвил мысли. Белами посмотрел на урну, выудил оттуда фотографии и убрал в стол. Настенные часы показывали начало одиннадцатого, и для визита к Старику было уже слишком поздно, но утром… Утром он обязательно навестит Маккейна и отдаст ему фотографии, заложив тем самым еще один кирпичик в фундамент своего благополучного будущего.

***

Рем. Ллойд выследил его через пару дней после того, как Себила и Джейкоб объявили о том, что ждут первенца. Священник был странным. Слишком молодым. Слишком непохожим на других священников. Он встречался с Лаялсом. Встречался со Стариком Маккейном. Несколько раз Ллойд видел, как Рем встречается с другими священниками, такими же странными, как и он сам. Но верхом безумия, его последней точкой, было строительство дома, которое возглавлял Рем. И дом этот воистину был странным. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что его хозяева не собираются жить в нем, скорее наоборот. Они готовят его для чего-то определенного. Чего-то особенного, что произойдет лишь однажды, а потом дом будет уже не нужен.

***

Слишком много фотографий. Слишком много ненужных фактов. Чем бы ни занимались Маккейны – это их личное дело. Оккультизм, коррупция, гомосексуализм и прочие причуды – Белами знал, единственное, что его волнует в этом мире: это он сам, его жена и двое детей, будущее которых напрямую зависит от того, что он делает, и насколько прочен фундамент под его ногами. Поэтому Белами звонил Старику. Звонил снова и снова. И долг Старика Маккейна рос. И Белами знал, что это надежное капиталовложение.

***

Бруно был стар. Год за годом на протяжении последнего десятилетия он наблюдал, как его некогда крепкое тело превращается в жидкий студень. Он уже не был мужчиной, тем самым мужчиной, который любил женщин, драки и скотч. И пусть Старик Маккейн говорил, что он значит для него больше, чем десяток молодых псов, Бруно знал, что это всего лишь привязанность и старая дружба. Ведь он и Дэнни, они были вместе с самого начала и вместе дошли до конца. А что это конец, Бруно не сомневался. Сколько им оставалось в этом мире? Пять? Десять лет? Сдобренных маразмом, болью в суставах и примочками от пролежней. Нет. Бруно хотел еще пожить. Хотя бы последний раз в жизни почувствовать себя тем, кем он был когда-то раньше. И Белами дал ему этот шанс. Белами со своими звонками, жужжащими, как назойливая муха в кабинете Старика. И эта парочка – журналист и фотограф - они могли уничтожить все, что Бруно и Маккейн создавали последние пятьдесят лет, втоптать в грязь их заслуги, их жизни. Старик никогда не говорил ему о своих слабостях, но Бруно слишком хорошо его знал, чтобы не видеть – сейчас Старик слаб, уязвим, и вместе с ним уязвима их империя. Не власть и закон, не деньги, не сильные мира сего, а всего лишь журналист и фотограф взяли Старика за горло и прижали к стенке. И это был момент истины. Кульминация последних пятидесяти лет. Шанс. Шанс для Бруно. Шанс снова почувствовать себя живым.

***

Ллойд проявлял фотографии, когда Бруно постучал в его дверь. Негромко. Терпеливо. Сложив за спиной руки, он стоял, опустив голову, дожидаясь, когда ему откроют. Он не хотел пользоваться оружием. Нет. Только старость и опыт против молодости и напора. Его кулаки были сжаты. Его суставы хрустнули, когда он ударил Ллойда в лицо. Схватил за ворот рубашки, подтянул к себе и ударил еще раз, но уже лбом. Кровь хлынула из сломанного носа, запачкав дорогой костюм Бруно. Ллойд упал на колени. Закрыл лицо руками. Бруно пинал его до тех пор, пока тело фотографа не обмякло. Затем закрыл дверь, осмотрелся. Он никуда не спешил. Женщина Ллойда ушла четверть часа назад, поэтому у него было время. Он собрал в охапку одежду в спальне, перенес в комнату, где фотограф проявлял свои снимки, и поджег ее. Пламя охватило стены, негативы, фотографии. Бруно вернулся в спальню и поджег тяжелые шторы. То же самое он проделал в гостиной. После, достал из кармана припасенную веревку, обмотал один конец вокруг шеи фотографа, другой привязал к ножке тяжелого дивана, поднял Ллойда на руки и выбросил его обмякшее тело в окно.

***

Пенни вернулась ближе к вечеру, когда пожарные уже сматывали шланги, а зеваки начинали добавлять к увиденному несуществующие подробности, рожденные воспаленным воображением. Микки обнял ее и отвел в сторону, избавляя от ненужных расспросов. Она не плакала, лишь держалась двумя руками за свой большой восьмимесячный живот, словно это было единственное, что у нее осталось.

- Думаю, нам лучше уехать отсюда, – сказал ей Микки.

Он увез ее в загородный дом своего друга. Позвонил Белами и сказал, что увольняется, уходит на пенсию, бросает все и с этого дня ловит рыбу и разводит цветы. Вернулся в город, снял все деньги, что у него были, и отправил родственников отдыхать в Рио. Потому что следом за Ллойдом прийти могли и за ним, за его семьей, за каждым, кто ему дорог…

***

Соленые воды начинали отдавать вобравшее в себя днем тепло. Температура воздуха поднималась. Волны бесшумно лизали причал. Бруно сидел в машине, вглядываясь в ночное небо. Он не состарится. Нет. Не превратится в беспомощную развалину. Жизнь дала ему еще один шанс. Еще одну возможность. И он не упустит ее. Нет. Он будет держать ее крепко, двумя руками…

Бруно закурил. Отпустил ручной тормоз, позволив машине медленно катиться под уклон. Капот «Олдсмобила» разрезал океанские волны. Тяжелая машина нехотя погружалась на дно. Соленая вода, просачиваясь сквозь щели, заполняла салон. И жизнь начинала стремительно отматывать свою пленку назад. Жизнь Бруно…


Глава третья


Оставьте комментарий!

Регистрация на сайте не обязательна (просьба использовать нормальные имена)

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация Site4WriteAuth.

(обязательно)

Site4Write: сайты для писателей